Начиная с Декарта, познание сущего было напрямую связанно с объективированием бытия. Декарт связывает истину с абсолютной уверенностью субъекта в объективном существовании своего -я-, перенеся таким образом акцент в постижении абсолютного знания в сферу само-сознания. Найдя абсолютную основу в «я мыслю», Декарт перенес -я- в сферу онтологии, как бы давая тем самым -я- метафизическое обоснование. Причем, само познающее -я- под сомнение не ставится. Абсолютное знание Декарта – это фактически само-сознание, играющее самую важную роль в постижении истины. Теперь истина означает предельную достоверность и несомненность субъекта в своих познавательных возможностях. Но поскольку истина понимается как соответствие суждений познаваемому объекту, постольку объект также является решающей инстанцией в познании истины. При этом, если принять картезианскую точку зрения о существовании двух совершенно различные субстанций — материя, протяженная субстанция, и мышление, мыслящая субстанция — тогда их связь абсолютно непонятна.
Все эти проблемы и составили ядро проблематики «Критики чистого разума» Канта. Но посылка тогда была поставлена верная. Кант объединяет три своих вопроса четверым: Что такое человек? А все три остальных вопроса, так или иначе, отвечают на самом деле на то: какие возможны рациональные формы а) знания, б) действия и в) целесообразного творчества. Заметим - рациональные формы. Но здесь он не оригинален, потому что еще начиная, как минимум, с Декарта на этом стояла вся европейская культура. А можно, если угодно, начинать чуть ли не с XIII века – со времен зрелой схоластики, которая «плавно» перетекла в гуманизм. Но как бы там ни было, вся культура Возрожденческой и Просвещенческой Европы стояла на этом тезисе и этой вере.
Итак, XVIII век – век, когда на смену - веку святых людей (так иногда называют первую половину XVII столетия), шел век сомневающихся философов, ученых. Об объективных причинах этого я кратко сказал в предыдущих статьях. Угасающий дух дискредитированного европейского христианства требовал восполнения утраченной веры. Это был колоссальный запрос на обретение справедливости и цели жизни. Место живого Бога тогда заняла неживая, но красивая мифологема – «Свобода, Равенство и Братство». Известен ответ Лапласа Наполеону, когда последний спросил его: «Мсье Лаплас, мне сказали, что вы написали большую книгу о строение вселенной ни разу не упомянув ее Творца». На что Лаплас ответил: «Сир, я не нуждался в этой гипотезе».
Как мыслитель эпохи Просвещения, Кант в своей философии отчетливо сохраняет пиетет перед разумом. Основной вопрос кантовской философии: «как возможны априори синтетические суждения»? – есть скрытый гимн мощи и торжества разума. «Если вся предшествующая метафизика начинала с «что такое» предмет. Кант начинает с того «как» происходит суждение о предмете. Если прежняя метафизика вначале и исконно сообщала о каком-либо качестве вещей, то Кант исследует и расчленяет, прежде всего, утверждение о познания предмета. «Я называю трансцендентальным всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным а priori». В целом, Кант ставит весьма радикальный вопрос: «а возможно ли не отделить рассудок от чувств, жизни и времени, а как-то их туда интегрировать»? Мы знаем, что он ответил на это эпохальным образом. Он нашел формальное, а значит и всеобщее или, как минимум, просто общее в чувственности. C другой стороны, он нашел индивидуальное в рассудке, потому что индивидуальное коренится в -я-. Кант с двух сторон вводит в абстрактное измерение мышления очень конкретные «вещи»: личностное -я- (трансцендентальная перцепция) и априорные формы чувственности (время и пространство). Раньше, как мы знаем, формальное принадлежало только рассудку. «Критика практического разума» - это настоящий гимн еще одной рациональной категории - «Долг», которая отличается от чувств и от индивидуальных склонностей субъекта. Интересно, что у Канта разум и долг обосновывают друг друга.
Для того чтобы сохранить статус в целом самодостаточного разума, не растворяющегося ни в чем, что выше или ниже его, Кант вводит ряд запретов. Запрет на интеллектуальную интуицию, запрет на познание «вещи в себе», запрет на соединение морали и знания. Фактически сразу же кантовские запреты вызвали протест нового поколения философов. Почему? Да потому что это выглядело как-то непоследовательно. С одной стороны, Кант показал мощь субъекта миросозидающего (т.е. субъект творит свой объект актом познания), а с другой, он ставит какие-то запреты. Причем, и это, пожалуй самое интересное, кантовские запреты ничем особенно не обосновывались. Кант просто сказал, что естественно представлять, что если есть феномен значит есть и его границы, значит есть не феноменальное. Вот и все, что сказал Кант. Хотя кантовские запреты никогда и никем не опровергались, последующие немецкие мыслители очень четко чувствовали их не аргументированную (рационально) слабость. Разум, вырвавшийся в бескрайние просторы, не хотел, да и просто не мог уже останавливаться. А ведь действительно: а почему собственно нельзя представить себе отношение к не явленному, как вечное динамическое движение в сторону неизвестного? Ведь это самое естественное, что приходит на ум. Правда, остается опасность что-то потерять на этом пути. Перспектива увлекала и захватывала тогдашних мыслителей. Вот как раз-то эту модель и реализовали.
Шеллинг и Гегель считали, что: «да интеллектуальная интуиция в чистом виде невозможна… но» -и вот после этого но - реализовывали свои философские представления. Еще раз подчеркну, что кантовские запреты не отрицались. Они, если говорить образно, постоянно дышали в затылок убегающим от них мыслителям. Есть в этом что-то забавное. Может быть не зря Якоби сказал, что все философы после Канта нигилисты (он же и пустил это слово в обиход). Потому что они отрицают реальный опыт заменяя его абстрактными формами. Правда, после Канта, в наследие осталась серьезная проблема. Она сводилась к следующему: Разум ли вторгается в сферу чувственности или наоборот, чувственность расширяет себя до статуса Разума? Эта двусмысленность требовала своего разрешения. Тогда же рождались попытки истолковывать разум как то, что правит иррациональными стихиями,а значит и принимает их в себя. Но в целом, рано или поздно, преодолевая их организует свой разумный мир. Такова история, таково моральное самоопределение человека. При этом, очень повышается роль и значение искусства. Потому что искусство, это первая школа по преодолению иррациональных порывов и превращение их в какую-то гармонию. Повторюсь, что если у Канта была какая то двусмысленность: что расширяется, сфера релевантности разума, или сфера значимости чувственности? То уже у последующих философов (несмотря на неоднозначность решения этого вопроса) такой двусмысленности нет, а есть некоторая однозначность, предполагающая введение иррационального в мир разума.
Эта первая линия напряженности. Вторая линия напряженности – между Фихте и молодым поколением: Шеллингом, Гегелем и романтиками. Как известно, ядром фихтовской философии была этика Канта. Он снимал кантовские запреты используя скрытые механизмы этики самого Канта. При этом, Фихте использовал моральный потенциал Разума. Разум потому имеет право выходить из своей субъективности в объект, что он в объект исследования встраивает моральный смысл, а моральное выше, чем просто субъективное. С одной стороны, оно храниться только в человеке (и в Боге естественно), и в этом смысле оно субъективно. C другой, оно превышает человека. Человек подчиняется тому что в нём, а не наоборот. Вот почему мы имеем полное право встраивать свое морально-этическое в мир. Оно выше мира и даже выше нас самих. В этом заключается миссия и смысл человека. Таким образом, мы расширяем сферу и статус разума, правда, за счет этического.
Шеллинг и Гегель (они всегда говорят логика, логика, трансцендентальная логика. Гегель даже написал три тома «Науки логики»), расходятся с Фихте по линии понятия «эстетики» Канта. Они тоже расширили возможности Разума, правда, за счет эстетической способности непосредственного «схватывания» объекта. Изначальное значение слова «эстетика» – наука о чувственности, а не об искусстве (в этом же смысле его употребляет и Кант). Это четко хранится в сознании немецких философов. Действительно, есть же у человека некая магическая способность «схватить» объект. Схватить его непосредственно, не рассуждая, не строя абсолютно никакую теорию. Это до-логическая, до-рациональная способность человека. Если бы чувственность была источником хаоса, то у нас бы и чувственный мир был хаотичен, а так - он уже организован. У него есть своя чувственная логика. Просто она не разумна. Но не смотря на это, тем не менее, она логика. Это то, что гениальный Б. Паскаль называл «логикой сердца», или точнее, «порядком сердца». То есть, это последовательность, это закономерность, связанность, но не логика в нашем узком и более специальном смысле слова. Почему бы эту чувственность, «чувственную логику сердца» не использовать как некую платформу для расширения возможностей нашего разума. Новалис, человек с которого начинается романтизм (Гете как-то назвал его «императором романтизма») и который принадлежал к этой группе мыслителей(условно их можно назвать «альтернативной»), считал, что если раньше представляли чувства недозревшим разумом (как только они приобретают логическую форму, чувства уже не очень нужны), но на самом деле все наоборот: разум и есть недозревшее чувство. В какой-то момент развития наши чувственно и непосредственно схваченные «объекты» усыхают, становятся абстрактными понятиями. А если бы чувственность было многосторонней, объемной; если бы мы могли бы ее развивать, то она бы вполне выполняла функцию рассудка. Ей этот костыль и протез был бы уже не нужен.
продолжение следует...
иллюстрации из открытых источников