На семьдесят втором году жизни дед Василий решил жениться. Он не какой-то там городской ловелас или деревенский бабник, нет, просто он два года назад овдовел. Его Варвара, с которой он дожил чуть ли не до золотой свадьбы переселилась в мир иной, знать ничего не смогла придумать лучшего, чтобы досадить старику, такая уж вредная была всю жизнь.
Женился по залёту
Подцепил он её по пьяному делу, когда с парнями в соседний район на танцы ездил. Пока в клубе лампочки-то моргали, она ему красивой показалась, закружил, захороводил, да и уманил девку в сарай. Промиловались там до утра, а как рассвело, глянул вблизи-то, так и отвернуло. Понял, что нехорошо поступил, она жмётся к нему, ластится, спрашивает, когда ещё увидятся, а он запутал её головушку обещаниями, да и был таков.
Время потекло, новые дела, новые заботы совсем вышибли из головы все обещания, жил себе и жил, будто ничего и не случилось. У него-то и правда не случилось, а у Варвары случилось, как раз то самое, что у девок бывает, если взыграют гормоны не вовремя.
И вот однажды в стенах отцовского дома появился мужик с топором, Варварин отец, с порога не только Василия, но и родителей его озадачил:
- Жените вашего прохвоста, а то отрублю ему голову…
Отец сразу понял, что сопротивляться бесполезно, раз сказал, что отрубит, значит, отрубит, вот и скомандовал матери:
- Неси, мать, бутылку, поговорим… А ты, подлец, выйди, но никуда не уходи, твою судьбу решать будем, - сказал он сыну.
Василий хотел было похорохориться, заявить, что ни о какой женитьбе и не помышляет, но мать легонько стукнула его по башке и вытолкала в сени, мол, натворил дел, так молчи уж теперь.
Василий и молчал до самой свадьбы, женился, не пикнул, потому как слово его отца тоже было твёрдое, как камень. Варвара к ним перебралась, к лету дочку родила. Любви особой не было, но жили хорошо, как все, в работе целые дни, а вечерами рубили с отцом новый дом. Отец на этом доме и надорвался, а мать уж следом за ним.
Варвара сына ещё родила, расплылась, раздобрела, хваткая бабёнка из неё получилась, у неё всегда были вокруг ноги пироги. Всю жизнь держала она Василия в ежовых рукавицах, работал, как волк, а зарплаты в глаза не видывал, сначала она зарплату сама ходила в контору получать, а потом и с пенсией чуть ли не то же самое, одно благо, что расписывался сам. Распишется, бывало, да тут же Варваре в тёплые рученьки и передаст. Нет, без копейки, конечно, не живал, шабашек было море, трактора тогда, как собственные использовали, дрова, сено, за всё платили и наливали исправно, прятал Василий копейку, где мог и, если мужики манили выпить, не отказывался, случалось, приползал домой на карачках. Варвара его раздевала, кормила, чаем поила, спать укладывала, а потом не разговаривала целый день, дулась. Но всё у неё быстро проходило, когда Василий доставал из тайника заначку, совал ей: «На, купи чего-нибудь ребятишкам…» - и она оттаивала совсем, глядела на него глазами ласковой кошки, казалось, погладь её по шёрстке и замурлычет. А когда и этой минутной ласки дождаться не получалось, грустнела и уходила на кухню, начинала сердито шуровать ухватами, только шум шёл.
Жизнь текла, торопилась к закату
Когда ребята приехали серебряную свадьбу отмечать, привезли с собой фотографа. Варвару дочка причепурила, кудрей ей навила, губы накрасила, шляпу на голову надела, красавица! А Василий рядом с ней получился, как обсевок в поле, но возражать не стал, когда на другой раз сын привёз эту карточку в раме и на стену повесил.
Жизнь текла, торопилась к закату. Ребята уж вовсю про золотую свадьбу намекали, когда Варвара заболела. Слегла первый раз в жизни, она и в больнице-то не бывала, карточку искали, искали да так и не нашли. Операцию ей сделали и отправили домой.
Вот и начала она таять, как свечка. Василий ухаживал за ней до последнего дня, а кому ещё было ухаживать, дочка работает, а от сына какой прок, тоже мужик. Когда уж у Варвары и голоса не стало, подставил Василий к её кровати скамейку и стал рядом ложиться, чтобы она тронула его, если надо чего будет. Он вставал, поил её водичкой, по полглотка и пила-то последнее время, переворачивал, гладил спину, тихонько, ласково, как не делал этого никогда за всю их долгую жизнь, хоть и понимал, что ждёт от него Варвара ответной ласки, а вот не мог.
Похоронили Варвару скромно, но всё сделали, как следует, сестра её приезжала, делала Василию намёки, что, мол, одинокая, может остаться и помогать, если что. Но Василий не согласился, ему и Варвары хватило, устал от её узды, воли хотелось хоть и на старости лет.
Когда почтальонка первый раз принесла ему пенсию, он даже растерялся, такие деньжищи, куда хоть их девать-то. По кучкам разложил на то, на другое, понял, что девать найдётся куда. Открыл шкаф с одеждой, достал синюю рубаху в полоску и новые штаны, которые сын ему в прошлом году привёз, сказал тогда: «Носи, отец, не береги, куда беречь-то, умрёте, всё равно всё сожжем, нам вашего добра на глаза не надо». Он уехал, а Варвара эти брюки нагладила и в шкаф повесила, сказала, мол, пусть повисят до особого случая. А какие теперь случаи у стариков? Разве что похороны. Теперь Варвара ничего не скажет, можно и пофорсить.
Когда год прошёл, и дети приехали мать помянуть, Василий сказал им:
- Я всё по-человечески сделал, память вашей матери не обусурманил, а теперь я хочу жениться…
Внук Борька так и сполз со скамейки, а сын только крякнул и, совладав с волнением, спросил:
- А что, у тебя, может, уж и на примете кто-нибудь есть?
- Есть… Вон там, в селе, продавщица… Надежда. Приезжая, правда, но узнавал, говорят, что одинокая, вроде, путная, не пьёт, хочу к ней посвататься…
Сын аж присвистнул:
- С ума сошёл! Не пойдёт она за тебя, раскатал губищу-то, она вон сеструхе моей ровесница, зачем ты ей, старый пердун?
Молчавшая до сей поры дочка неожиданно заняла сторону отца:
- А пусть попробует, вдруг она и правда согласится, жилья у неё своего нет, по старухам скитается… А пристроим мы его, так нам же легче будет, не гоняйся сюда каждый месяц, у нас что, своих забот мало? Давай, дерзай, дед… Только мама-то как на это посмотрит, вон у неё даже шляпа съехала на бок от такой новости, поди запереживала, что новая хозяйка её крепдешины носить будет…
Василий глянул на фотографию жены, и ему показалось, что лицо Варвары и в самом деле приняло зловещее выражение, и даже шляпа сдвинулась набок.
Ночью он перебирал варианты будущей жизни с Надеждой, шептал про себя: «Пенсию она, конечно, тоже забирать будет. Варвара хоть внукам посылала, а она куда? Своим посылать будет, я ведь ничего не знаю, кто у неё и сколько. Работать, поди, не будет, где тут у нас работать-то, на шею мне сядет, тяжеловато… А если на старую работу ездить будет, так опять нехорошо, с кем ездить -то? С Андрюхой, с мордофилей этим, закрутит ещё с ним, он уж всех баб в округе перебрал… В огороде ей некогда будет копаться, мне всё придётся… Да ещё телёночка решит завести… А если по мужской части чего от меня потребует, молодая ведь, а я и забыл, как это делается, последние десять лет с Варварой по разным кроватям спали, растряс силушку-то мужскую по кочкам да канавам, в пыли да грязи похоронил. Это ведь в телевизоре старики на девках женятся, справляются с ними как-то…»
Попросил у жены прощения
Василий тяжело вздыхал и переворачивался на другой бок. Под утро все бока ныли и болели, руки отказывались подниматься, будто собаки грызли спину. Но днём настроение Василия опять улучшалось, и он всё яснее видел, как по дому порхает молодая и цветущая Надежда. Мысленно он щипал её за пухлый зад и ласково гладил по спине, так, как гладил Варвару уже перед самой её смертью.
В тот день, когда он назначил сватовство, ни с того, ни с сего упала со стены их с Варварой фотография. Упала и стекло разлетелось вдребезги. Василий плюнул с досады и пошёл заметать осколки, а фотографию в сердцах сунул в комод лицами вниз. Прибрав дом и рассчитав время, чтобы успеть к обеду, нарвал в палисаде цветов, и кое-как сложив нескладный букет, заспешил на автобус. Деревенские поглядывали на него с улыбкой и недоумением. Старухи интересовались, не Варвару ли поехал навестить, так, мол, больно поздно, на кладбище после обеда не ходят. Он отмахивался и спешил дальше.
На автобус успел и минут через двадцать приехал в село, где находился магазин. На крылечке поправил ремень, провёл сморщенной ладошкой по редеющей шевелюре и толкнул дверь. Глянул в сторону прилавка и обомлел, вместо Надежды за прилавком стояла высокая, худая, растрёпанная, как голик, местная достопримечательность.
- А Надежда где? Не заболела ли? – осторожно спросил он.
- А я почем знаю, заболела, не заболела… Уехала она, три дня, как уехала, с мужем помирилась, вот он её и увёз, теперь я тут, чего хотел-то?
В голове Василия поднялся страшный шум, и он побоялся умереть прямо тут, на полу магазина. Продавщица, заметив, что старику плохо, открыла бутылку с водой и налила сразу полный стакан. Он глотал и чувствовал, как в голову приходит просветление. Оправившись, попросил:
- Конфет свешай, самых дорогих, и чекушку дай, на кладбище пойду, с женой поговорить надо…
Кладбище, которое располагалось в центре села, вокруг полуразрушенной церкви, встретило его тишиной и покоем. Могила жены на самом краю, на отшибе, в двухместной оградке, утопала в цветах. Присев на скамейку, он высыпал на могилу конфеты, сразу весь кулёк и открыл чекушку. Сделав глоток, провёл ладошкой по фотографии:
- Прости меня, Варвара, начудил я… Ты ведь меня предупреждала, вон как портрет-то наш грохнулся, а я не понял, подумал, что сердишься… Один доживать буду, клянусь тебе. Тяжело одному-то, неповадно. Ты уж тоже хороша, могла бы и пожить, я ведь тебя не обижал. Да, не любил смолоду, а потом-то, потом какая уж любовь, жили душа в душу, я тебе катанички холодные надеть не позволял, всегда грел в печке. И печку рано затоплял, чтобы тебе тепло вставать было, а ты не оценила, решила досадить мне. И что? Ты теперь там одна, и я тут один…
Просигналила машина, Василий оглянулся и увидел, что по тропинке спешит сын. Подошёл, обнял отца:
- Ну, что, жених? Знаю я всё. Поехали домой, я там новое стекло вырезал и рамку на стену повесил, мама тебя дома ждёт… Поднимайся…
Василий тяжело поднялся и, опираясь на плечо сына, побрёл к машине.
