Современных пьес гораздо больше чем театров, которые могут их поставить. «Чтение пьесы» - это театральное мероприятие становится все более популярным. Наверное первоисточник - все-таки легендарные Арбузовские семинары, а потом семинары в Любимовке. Я участвовал в нескольких вариантах такого мероприятия. Читка домашняя, читка клубная (с обсуждением). Читка в театре. И вот опять читка в театре, в библиотеке им. Жуковского в Лялином переулке. Театр STER, в Таганском парке, так же, как и в Лялином подходит к этому буквально. Актеры садятся рядком и читают по ролям. А вот в театре «Школа современной пьесы», когда Школой руководил И. Райхельгауз, к этому подходили творчески. Вместо читки, приглашенные режиссеры (в основном студенты ГИТИСа) и приглашенные актеры, играли эскизы или этюды отрывков из пьесы. Как правило на полчасика. И действительно, не обязательно слушать или смотреть всю пьесу целиком, это очень утомительно, можно показать только эскиз, этого бывает вполне достаточно, чтобы понять образность и драматургию.
В Лялином нам предстояло участвовать в читке в самом прямом смысле слова. Надо было набраться терпения и слушать. Вот пьеса об Ольге Берггольц. Материалы из дневников, статей, немного стихотворений. И надо признаться, лучше, чем просто чтение дневников Берггольц и не придумаешь. Очень скоро накрывает жуть той жизни. Жуть ее жизни. Искренняя вера в партию и правительство сначала робко подвергается сомнению. «Не все же они враги. Мы же дружили». А когда она сама попадает в застенки НКВД, теряет ребенка, всего 155 дней. Иллюзии полностью исчезают. И появляется два сознания. Одно для дневника, другое – официальное. Рассказать правду невозможно. Не поверят и не поймут. Так , например было, когда Ольга Берггольц из блокадного Ленинграда попадает в Москву. Удивление: «Они ничего не знают!» Мало того, и рассказать нельзя. «Когда придет время? И придет ли?»
Сам бы я никогда не стал читать дневники Ольги Берггольц. Как их только не называли «запретные», «подпольные»… Якобы Сергей Михалков сказал: «Уничтожить, сжечь, такое нельзя печатать.» Дневники сохранились чудом, вопреки всему. Их конфисковывали, возвращали, откуда ничего никогда не возвращали. Увозили в ЦГАЛИ, потом опять возвращали, уже по суду. И вот уже в наши дни они опубликованы в трех томах. Читать их можно и нужно. Ничего нового в них нет. Все это мы знаем. Знаем, но совершенно не переживаем этому. Например, такая страничка, ленинградского дневника - она пишет о людоедстве и людоедах. В одной семье съели своего умершего ребенка. А потом стали заманивать к себе соседей и есть их.
Трупы на улицах. И среди этого всего, она пишет стихи, выступает по радио и становится живой душой умирающего Ленинграда. «Муза» Ленинграда, «Душа» Ленинграда, «Голос" осажденного Ленинграда, и наконец, «Мадонна» Ленинграда. Так ее называли, возвеличивая до статуса Богини.
И после этого опять преследование. Ложь, предательство, глупость. Как она только не называет советских писателей.
"Я так горжусь, что дал мне Бог
поэзию и дружбу Вашу.
Неотторжимый клин души,
часть неплененного сознанья,
чистейший воздух тех вершин,
где стало творчеством — страданье —
вот надо мною Ваша власть,
мне все желаннее с годами…
На что бы совесть оперлась,
когда б Вас не было меж нами?!"
21 октября 1957
Это обращено к И. Шварцу. Тоже самое хочется сказать о ней самой. «Совесть» Ленинграда. «На что бы совесть оперлась, когда б Вас не было меж нами». Душа. Муза, Мадонна, Совесть
После войны опять обвинение в упадничестве, смаковании несчастий. "Она пишет о трупах на Невском, на льду Невы". - говорит писатель на каком-то пленуме. - "Но ведь регулярно убирали трупы!" Реально. бывали такие выступления. Дневник свидетель.
Алкоголизм. Она сама признается в этом в своем неумирающем дневнике. Пять разводов, смерть детей. И наконец стихи высечены на каменной стене Пискаревского кладбища
"Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем,
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
Никто не забыт и ничто не забыто."
Я и понятия не имел, а ведь это вызов. Вызов каменным сердцам, и подлецам, предателям своей Родины.
Ее стихи, уже в 70-х, переписывались от руки в самиздате.
Я всматриваюсь вновь в ее фотографии. Девичья хрупкость, тонкие, черты лица «Северной мадонны», неуловимая, нежная красота, вылепленная из белых ночей, отполированная белой стужей.
Это, конечно, не совсем пьеса, скорее монтаж документов, которые нам, ленивым и костным, читают, вкладывают в уши.
«…Черт тебя знает, потомство, какое ты будешь… И не для тебя, не для тебя я напрягаю душу… а для себя, для нас, сегодняшних, изолгавшихся и безмерно честных, жаждущих жизни, обожающих ее, служивших ей — и все еще надеющихся на то, что ее можно будет благоустроить…»
Написала эту пьесу, что удивительно, молодая девушка, модно одетая, весьма симпатичная – Анна Лифиренко. Удалось в антракте прижать ее к книжным полкам в фойе и сфотографировать. И кто ее сподвигнул влезть во весь этот мрак и ужас? Сейчас модно ругать, клеветать, предавать, но любить Родину? Как? Кто разрешил?
О. Берггольц дает уроки непостижимого в наши дни патриотизма: «…Вот жизнь моя, дыханье. Родина! Возьми их у меня!».
Читая об Ольге Берггольц, часто сталкиваешься с расхожим мнением, что она – еврейка. На самом деле, ни капли еврейской крови у нее нет. Фамилию унаследовала от деда Христофора Фридриховича Берггольца, латыша, уроженца Риги, управляющего мануфактурой.
Современных пьес гораздо больше чем театров, которые могут их поставить. «Чтение пьесы» - это театральное мероприятие становится все более популярным. Наверное первоисточник - все-таки легендарные Арбузовские семинары, а потом семинары в Любимовке. Я участвовал в нескольких вариантах такого мероприятия. Читка домашняя, читка клубная (с обсуждением). Читка в театре. И вот опять читка в театре, в библиотеке им. Жуковского в Лялином переулке. Театр STER, в Таганском парке, так же, как и в Лялином подходит к этому буквально. Актеры садятся рядком и читают по ролям. А вот в театре «Школа современной пьесы», когда Школой руководил И. Райхельгауз, к этому подходили творчески. Вместо читки, приглашенные режиссеры (в основном студенты ГИТИСа) и приглашенные актеры, играли эскизы или этюды отрывков из пьесы. Как правило на полчасика. И действительно, не обязательно слушать или смотреть всю пьесу целиком, это очень утомительно, можно показать только эскиз, этого бывает вполне достаточно, чтобы понять образность и драматургию.
В Лялином нам предстояло участвовать в читке в самом прямом смысле слова. Надо было набраться терпения и слушать. Вот пьеса об Ольге Берггольц. Материалы из дневников, статей, немного стихотворений. И надо признаться, лучше, чем просто чтение дневников Берггольц и не придумаешь. Очень скоро накрывает жуть той жизни. Жуть ее жизни. Искренняя вера в партию и правительство сначала робко подвергается сомнению. «Не все же они враги. Мы же дружили». А когда она сама попадает в застенки НКВД, теряет ребенка, всего 155 дней. Иллюзии полностью исчезают. И появляется два сознания. Одно для дневника, другое – официальное. Рассказать правду невозможно. Не поверят и не поймут. Так , например было, когда Ольга Берггольц из блокадного Ленинграда попадает в Москву. Удивление: «Они ничего не знают!» Мало того, и рассказать нельзя. «Когда придет время? И придет ли?»
Сам бы я никогда не стал читать дневники Ольги Берггольц. Как их только не называли «запретные», «подпольные»… Якобы Сергей Михалков сказал: «Уничтожить, сжечь, такое нельзя печатать.» Дневники сохранились чудом, вопреки всему. Их конфисковывали, возвращали, откуда ничего никогда не возвращали. Увозили в ЦГАЛИ, потом опять возвращали, уже по суду. И вот уже в наши дни они опубликованы в трех томах. Читать их можно и нужно. Ничего нового в них нет. Все это мы знаем. Знаем, но совершенно не переживаем этому. Например, такая страничка, ленинградского дневника - она пишет о людоедстве и людоедах. В одной семье съели своего умершего ребенка. А потом стали заманивать к себе соседей и есть их.
Трупы на улицах. И среди этого всего, она пишет стихи, выступает по радио и становится живой душой умирающего Ленинграда. «Муза» Ленинграда, «Душа» Ленинграда, «Голос" осажденного Ленинграда, и наконец, «Мадонна» Ленинграда. Так ее называли, возвеличивая до статуса Богини.
И после этого опять преследование. Ложь, предательство, глупость. Как она только не называет советских писателей.
"Я так горжусь, что дал мне Бог
поэзию и дружбу Вашу.
Неотторжимый клин души,
часть неплененного сознанья,
чистейший воздух тех вершин,
где стало творчеством — страданье —
вот надо мною Ваша власть,
мне все желаннее с годами…
На что бы совесть оперлась,
когда б Вас не было меж нами?!"
21 октября 1957
Это обращено к И. Шварцу. Тоже самое хочется сказать о ней самой. «Совесть» Ленинграда. «На что бы совесть оперлась, когда б Вас не было меж нами». Душа. Муза, Мадонна, Совесть
После войны опять обвинение в упадничестве, смаковании несчастий. "Она пишет о трупах на Невском, на льду Невы". - говорит писатель на каком-то пленуме. - "Но ведь регулярно убирали трупы!" Реально. бывали такие выступления. Дневник свидетель.
Алкоголизм. Она сама признается в этом в своем неумирающем дневнике. Пять разводов, смерть детей. И наконец стихи высечены на каменной стене Пискаревского кладбища
"Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем,
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
Никто не забыт и ничто не забыто."
Я и понятия не имел, а ведь это вызов. Вызов каменным сердцам, и подлецам, предателям своей Родины.
Ее стихи, уже в 70-х, переписывались от руки в самиздате.
Я всматриваюсь вновь в ее фотографии. Девичья хрупкость, тонкие, черты лица «Северной мадонны», неуловимая, нежная красота, вылепленная из белых ночей, отполированная белой стужей.
Это, конечно, не совсем пьеса, скорее монтаж документов, которые нам, ленивым и костным, читают, вкладывают в уши.
«…Черт тебя знает, потомство, какое ты будешь… И не для тебя, не для тебя я напрягаю душу… а для себя, для нас, сегодняшних, изолгавшихся и безмерно честных, жаждущих жизни, обожающих ее, служивших ей — и все еще надеющихся на то, что ее можно будет благоустроить…»
Написала эту пьесу, что удивительно, молодая девушка, модно одетая, весьма симпатичная – Анна Лифиренко. Удалось в антракте прижать ее к книжным полкам в фойе и сфотографировать. И кто ее сподвигнул влезть во весь этот мрак и ужас? Сейчас модно ругать, клеветать, предавать, но любить Родину? Как? Кто разрешил?
О. Берггольц дает уроки непостижимого в наши дни патриотизма: «…Вот жизнь моя, дыханье. Родина! Возьми их у меня!».
Читая об Ольге Берггольц, часто сталкиваешься с расхожим мнением, что она – еврейка. На самом деле, ни капли еврейской крови у нее нет. Фамилию унаследовала от деда Христофора Фридриховича Берггольца, латыша, уроженца Риги, управляющего мануфактурой.
С первой пьесой разобрались, достали платочки, утерли слезы, закончились всхлипы. Вторая пьеса оказалась намного проблематичнее. Это не просто монтаж материалов, а настоящая пьеса с историческими персонажами. Это реконструкция суда над австрийским художником-экспрессионистом Эгоном Шиле, умершим в 28 лет в 1918 году от испанки. Он любил приглашать в свою мастерскую соседских детей. Просил их раздеться и рисовал обнаженными. Кроме того, у него была и несовершеннолетняя натурщица. Родители детей всполошились и подали в суд. Художник отделался детским сроком в три дня заключения. Сегодня, я уверен, наказание было бы намного серьезнее. Такие проделки сегодня даром не пройдут.
Читку устроил уже упоминавшийся театр STER. Все биографичекие подробности жизни этого художника были мне неизвестны, они удивительны, отчасти, шокирующие. Очень удачно драматург вставил реплику прокурора, рисовал бы ты лучше пейзажи, горы, озера, как например художник, с трудом вспоминает имя, и вспомнила Адольф Шикельгрубер. Все лучше, чем рисовать «наружные половые органы». Это звучит весьма саркастически. Лучше бы Этот малоизвестный художник Адольф рисовал все эти ужасы, чем совершал их на самом деле.
Суд разбирает работы художника, они – вещественное доказательство. Увы, режиссер не дал нам вспомнить, что же писал Эгон Шиле. Распечатал бы на принтере, показал бы и зрителям, возможно и слайдики бы показал. Все было бы нагляднее и интереснее для зрителей. Но, конечно, единственная читка. Единственный показ, единственный спектакль. Это расхолаживает. Но дома уже, пришлось рассмотреть эти впечатляющие картины. Все-таки, гений. Достойный Ученик Густава Климта. Кстати, в прошлом году театр STER представлял читку пьесы о Густаве Климте, так что в итоге получается целый сериал.
С первой пьесой разобрались, достали платочки, утерли слезы, закончились всхлипы. Вторая пьеса оказалась намного проблематичнее. Это не просто монтаж материалов, а настоящая пьеса с историческими персонажами. Это реконструкция суда над австрийским художником-экспрессионистом Эгоном Шиле, умершим в 28 лет в 1918 году от испанки. Он любил приглашать в свою мастерскую соседских детей. Просил их раздеться и рисовал обнаженными. Кроме того, у него была и несовершеннолетняя натурщица. Родители детей всполошились и подали в суд. Художник отделался детским сроком в три дня заключения. Сегодня, я уверен, наказание было бы намного серьезнее. Такие проделки сегодня даром не пройдут.
Читку устроил уже упоминавшийся театр STER. Все биографичекие подробности жизни этого художника были мне неизвестны, они удивительны, отчасти, шокирующие. Очень удачно драматург вставил реплику прокурора, рисовал бы ты лучше пейзажи, горы, озера, как например художник, с трудом вспоминает имя, и вспомнила Адольф Шикельгрубер. Все лучше, чем рисовать «наружные половые органы». Это звучит весьма саркастически. Лучше бы Этот малоизвестный художник Адольф рисовал все эти ужасы, чем совершал их на самом деле.
Суд разбирает работы художника, они – вещественное доказательство. Увы, режиссер не дал нам вспомнить, что же писал Эгон Шиле. Распечатал бы на принтере, показал бы и зрителям, возможно и слайдики бы показал. Все было бы нагляднее и интереснее для зрителей. Но, конечно, единственная читка. Единственный показ, единственный спектакль. Это расхолаживает. Но дома уже, пришлось рассмотреть эти впечатляющие картины. Все-таки, гений. Достойный Ученик Густава Климта. Кстати, в прошлом году театр STER представлял читку пьесы о Густаве Климте, так что в итоге получается целый сериал.
