Евгений Топаз, участник СВО, блогер, автор канала «Говорит Топаз»
Когда мне было 19-20 лет, у меня было желание приключений и отсутствие любых авторитетов. Но вместе с определенной долей безумия, с определенной долей желания приключений, опасных для жизни у меня есть четкие приоритеты.
Я считаю, что основа строения нашего общества – это закон. Мне бы не хотелось, к примеру, воевать с полицией, я понимаю, что это не приведет людей, которые видят меня воином, за которых я чувствую ответственность, к благополучию.
Война идет за мой народ. Если бы после первого моего участия в боевых действиях мой народ оказался в безопасности, я не искал бы других конфликтов. Но, скорее всего, всё равно стал бы военным.
Опыт войны
Мне приходилось оказываться в моментах, когда думал, что все, сейчас точно умру. При всем этом зачастую ты просто не успеваешь испугаться, что-то анализировать, загоняться по этому поводу, потому что чаще всего тебя из этой безопасной реальности берут за шкирку и, как щенка, бросают просто в этот ад.
И дальше - твоя сугубо воинская подготовка, то есть где-то ты читал книжки, бегал с автоматом, участвовал в боевых действиях, твоя генетика и состояние твоей «фляги», сильно ли она к твоему возрасту протекла, то есть психическое состояние.
Если все это в сумме дает больше очков, чем напряженность ситуации, опасность, то ты выживешь, если нет – умрешь. Но есть еще великие боги войны, которые могут сделать так, что человек, у которого 5 войн за спиной, погибнет от полнейшей ерунды, а человек, который только приехал на войну, чудом выживет под тяжелейшей артиллерией, запрещенными кассетными боеприпасами, обстрелом пулеметчиками, такое тоже бывает. Война как женщина, может дать, а может и по морде дать.
Когда мне было 18 лет, мне помогали гормоны, я был бессмертным. Слыша артиллерийский обстрел, я закрывал глаза, видел славянских, скандинавских богов, которые тяжелой поступью шагают по русской земле, не оставляя ничего живого за собой.
Потом вырабатывается толерантность. Когда ты ближе к тридцатнику сидишь под обстрелом, полнейшая смерть, ад и безысходность, и ты с ужасом понимаешь, что тебя это не впечатляет.
Сперва тебе помогают гормоны, а потом нигилизм, пофигизм, как хотите называйте. А где-то посередине между этими двумя состояниями тебе жутко и будучи подростком, и нигилистом, но это разный страх.
Давайте представим, что сейчас врывается 100 человек с автоматами Калашникова нас убивать. У нас почти нет шансов, и здесь уже все зависит от реакции. Кто-то скажет: «На все воля Господа», – улыбнется и примет свою мученическую смерть. Кто-то скажет: «Надо что-то делать, и из стаканчика можно сделать нож и вскрыть им горло». А кто-то скажет: «Не впечатляет».
Можно сражаться на любом месте
Человек может воевать не только с автоматом в руках. Я каждый день своей жизни сейчас пытаюсь помогать фронту, отправлять гуманитарную помощь, помогать информационно, когда надо поднимать резонанс для решения проблем, когда права солдата требуют защиты.
Я в этой войне хочу победы для нашей страны. Сейчас объективно я понимаю, что своей работой приношу пользы больше, чем я, бегающий с автоматом.
С другой стороны, практически все мои друзья сейчас находятся там, и они сейчас под пулями, в опасности. Я постоянно переживаю за них и корю себя за то, что, возможно, не окажусь рядом в тот момент, когда я мог бы помочь избежать ранения или смерти. В этом плане тянет вернуться на фронт.
Я сторонник идеи, что, когда идет война, ты можешь сражаться, кем бы ты ни был. Ты можешь сражаться, даже если ты официантка в ресторане. Даже если ты одного человека, который заблуждался идеологически, переубедил в разговоре, ты уже сделал большое дело. Я знаю много примеров, когда женщины, которые никак с политикой не связаны, делают окопные свечи. То есть люди сражаются. Война – это не только когда стреляешь в кого-то из автомата, война – это когда ты сражаешься за то, что тебе дорого, и процесс необязательно сопряжен с разрушением или с убийством.
«Боец медийного фронта»
Я не разделяю того, что был солдатом, стал медийщиком. Ребята моего подразделения отчасти благодаря мне сейчас отлично экипированы, имеют автомобильный транспорт, коптеры и все остальное. Если бы я находился там, и один из ребят сказал бы: «Парни, давайте это все у вас будет, но я буду на гражданке», – я бы сказал: «Конечно, иди».
Касательно хип-хопа, это мой продукт интеллектуального творчества, потому что каждый трек не просто рассказывает определенную историю, а является зашифрованным посланием людям. Где-то используется римский шифр, где-то более сложные технологии шифрования, и рассказывает очень много того, чего я не могу произносить открыто из-за того, что могу пострадать за разглашение гостайны и тому подобное, но кто ищет, тот всегда найдет. Для этого у меня есть рэп, это не желание носить золотую цепь, а очень серьезная тема, которую вскрывать в эфире я считаю даже опасным.
Недавно Виктор Алисов, продюсер серии фильмов «ДМБ» и многих других, пригласил меня работать в сериале «Бессознательное». Для меня кино – это магия. Я всегда стоял в роли потребителя данного продукта, и когда я увидел, как это работает внутри, шестеренки этого процесса, когда сам стал соучастником, испытал детский восторг.
Касательно впечатлений о картине, я освещу проблему российского кинематографа. У нас в стране кино не воспринимается, как инструмент воздействия на массы.
Один пример, поправьте меня, если я заблуждаюсь. Когда американцы позорно вышли из Вьетнама, у них была полная потеря репутации власти – зачем вы похоронили кучу наших отцов, сынов, еще и оккупируя чужую страну, убивая невинных мирных людей. Что сделали американцы? Выпустили фильм «Рэмбо», и молниеносно общественное настроение меняется, мы получаем картину, которая американского пехотинца делает даже в глазах школьников в России крутейшим чуваком, и они вешают на стену плакаты с его изображением, не русского солдата, а американского Рэмбо. И в самой Америке общественный кризис внезапно миновал из-за одного фильма. Самое страшное оружие Запада – это Голливуд.
У нас этого не понимают. У нас кино – это инструмент для распила бабосиков, десятки лет по накатанной люди делают деньги из воздуха.
Наше государство невероятно сильно нуждается в создании привлекательного образа военнослужащего, потому что наше государство не спешит проводить очередную мобилизацию, дабы не «задрачивать» народ. Но как альтернативу этому они воспринимают контрактную армию. И хороший человек, который хочет победы, говорит: выделяю кучу денег на то, чтобы вы сделали так, чтобы на контрактную службу поступало больше людей. Что мы видим? Все города вступают в службу на контракт, биллборды, плакаты героев. Но назовёте ли мне хотя бы одну фамилию из этих героев?
«Учиться военному делу настоящим образом»
Бойцы за Донбасс до того, как это стало мейнстримом, до начала СВО, возвращаясь оттуда, испытывали ужасные сложности, в том числе я, с трудоустройством. Потому, что общество нас воспринимало, как психопатов, изгоев в большинстве своем: «Хохлы хохлов убивают, что вы вообще туда полезли, у нас здесь курс доллара». Мы были неформалами.
А когда началась СВО, мы стали людьми, у которых спрашивают: «Мне пришла повестка, я поехал, подскажи, пожалуйста, как выжить». Ситуация изменилась, я с нетерпением жду парней из моего подразделения, моих близких людей, потому что мы начнем создавать инструкторские курсы.
Есть знакомые ребята, у которых за спиной по четыре войны, по пять войн, это с ума сойти можно, и, когда они вернутся с контракта, мы будем заниматься инструктажами, чтобы научить не только выжить в бою, но и хорошенькую взбучку устроить врагу.
В общем, заниматься тем, чтобы не было ни фашизма, ни садизма.