Воздух над городом стоит без движения с конца мая. Солнце наверстывает упущенного в апреле и печет так, что на раскаленном подоконнике за окном можно жарить глазунью.
Я сижу за ноутбуком и героически пытаюсь бороться с дремотой. В доме душно, корпус ноутбука греется, модем периодически отваливается и начинает истерически блямкать в поисках сети.
Подходящих вакансий опять нет. Я никогда не думал, что две пятерки в паспорте – это один из предлогов отказать мужику в приёме на работу, пока сам не столкнулся с этим.
Нет, конечно, лет тридцать назад в моем понимании было что-то древнее в этих людях, которым осталось до пенсии пару лет. Этакие мамонты, убеленные сединами и получившие к концу жизни огромный опыт или растерявшие последние остатки разума. Я думал тогда, что давать дорогу молодым они должны еще раньше, после сорока лет – нечего путаться под ногами молодых и сильных. Мне двадцать пять, я белый волк, вожак стаи. Я грудью встречаю бурю, за мной идет моя стая, а промахнувшемуся Акелле не место на тропе.
Теперь мне пятьдесят пять. Я гораздо опытнее и рассудительнее молодых щенков, я могу вести стаю в долины изобилия и беззаботности – но мою дорогу преграждают специалисты кадровой службы и врачи из медкомиссий, которые за меня решают моё будущее.
И дело не в начинающемся артрите или протрузиях поясничного отдела. Это всего лишь повод, чтобы смести с дороги старых волков.
Меня зовут Виктор Лучинин, мне пятьдесят пять лет, из которых я провел за рулем три десятка – и я не нужен ни в одной транспортной компании со своим опытом водителя и экспедитора.
Я выбираюсь из-за стола на одеревеневших от долгого сидения ногах и бреду на кухню. Где-то там, в морозилке, должна быть пачка пельменей.
Да, видимо, я запамятовал – морозильная камера пуста. Придется идти в магазин. Да и прогуляться нужно – не сидеть же в душной квартире целый день.
В кошелке – последняя тысяча. Если завтра я не найду работу, то через две недели окажусь без средств к существованию и лишусь съемной квартиры, в которой я живу. Я выхожу из подъезда и попадаю в ад. Солнце жарит так, словно ему обещают премиальные за выжженную землю. Прохожу вдоль подъезда под окнами и сворачиваю за угол. Чуть дальше, за соседними домами, сквер, в котором еще можно отыскать прохладу в этом городе.
Я подхожу к кованным воротам сквера. Как же давно я здесь не был. Или просто не помню эту вывеску. На деревянном щите, укрепленном на столбе ворот, облупившиеся ярко-синие буквы на пестром жаккардовом фоне. Видимо, вывеску обновляли не один раз и брали для этого первую попавшуюся краску, что оказалась под рукой.
Буквендорф… У меня резко темнеет в глазах, я хватаюсь рукой за раскаленную солнцем решетку ворот.
… Мне шесть лет. Я стою вместе с бабушкой у края двух могил и никак не могу понять, почему мои мама и папа спят днем в этих узких странных ящиках. Какие-то чужие дяди закрывают крышкой вначале маму, затем папу. Я слушаю стук гвоздей, входящих в сырую сосновую древесину и жду, что вот сейчас мой сильный, большой папа встанет, погрозит кулаком этим шутникам и накажет их за такие глупости. А потом мы пойдем все вместе домой, будем есть бутерброды с лебервурстом и маринованными огурцами и пить чай со штолленами.
Но папа не встаёт и не грозит. Его и маму опускают в яму и засыпают землёй. Бабушка говорит, что они теперь здесь будут спать долго-долго.
… Мне шестнадцать, и я получаю паспорт. Вместе со мной в кабинет заходит бабушка, сует в руки работнице ЗАГСа какую-то бумажку и свернутую квадратиком купюру в десять рублей. Я слышу что-то знакомое, но давно забытое: шпан, немецкая община, коренные немцы. Тетка морщится и что-то доказывает с жаром, а бабушка подобострастно кивает головой и протягивает ей еще одну купюру.
Я выхожу из ЗАГСа, держа в руках красную книжицу. Теперь я не Витька Немкин, как обращались ко мне почти все знакомые. Я – Виктор Лучинин.
- Так мне будет спокойнее, майн либе, - говорит бабушка и переходит на тарабарский язык, доставшийся ей от родителей – волжских немцев, отправленных сюда, в Сибирь, в начале Великой Отечественной.
Она говорит что-то по деревню Буковино или Буквино, а может быть просто про какое-то дерево или сквер – я так и не научился до конца понимать её диалект, а она не желала тратить время на изучение языка окружающих ее людей.
Единственное, что я понял – ворота в эту деревню откроются в тот день, когда мне будет совсем фигово. Где-то там, в этом Буквине или Буковинове, отыщется то, что спасёт меня.
И вот я стою перед воротами сквера и тупо смотрю на вывеску. Буквендорф. Деревня Буквино.
Я делаю шаг и прохожу в ворота. Стоящий на входе охранник и пёс, вальяжно развалившийся у его ног, внимательно смотрят на меня. Охранник улыбается и кивает головой – проходи, мол. Пёс лениво потягивается и подходит ко мне. Обнюхивает брюки и ботинки, проходится языком по тыльной стороне кисти и отрывисто лает – дав-вай, марррш!
Ну что ж, можно и прогуляться. Встречайте, я прибыл!
___________
Продолжение следует