Спектакль Елизаветы Бондарь «16 мм: обратимая» по пьесе Екатерины Августеняк, поставленный в Краснодарском краевом театре драмы и посвященный актрисе Валентине Караваевой, вызвал искреннее недоумение даже в самом театре. История восходящей звезды советского кинематографа 40-х годов прошлого столетия, вспыхнувшей с такой яркой ослепительной силой, что по каким-то нам не ведомым законам небывалый заряд сразу и погас, режиссером преподносилась не в чистом виде, не биографией, не жизнеописанием, не исторической хроникой, а скорее пробой эту судьбу рассмотреть с экзистенциальной высоты.
В 22 года после главной роли в фильме «Машенька» Юлия Райзмана Валентина Караваева получила все, о чем мог только мечтать в то время советский человек. Сталинскую премию и благосклонность вождя, материальное благополучие и оглушительную популярность. Но трагический случай – автомобильная авария и как следствие изуродованное лицо – отнял самое главное: возможность дальше сниматься в кино. Однако, лишившись прекрасной внешности, Валентина Караваева не утратила внутренней воли. Подобной силой духа можно только восхищаться.
И вот, казалось бы, вновь подарок судьбы – брак с иностранным дипломатом и отъезд за границу в 1945 году (думаю, без личной санкции «отца народов» подобное тогда было бы невозможно), потом добровольное возвращение на родину и бесконечные мытарства. Но не бытовые неурядицы тревожили райзмановскую Машеньку – ее волновала жизнь духа, несыгранные роли. В 1965 году она снялась в картине Эраста Гарина «Обыкновенное чудо» по Евгению Шварцу. Есть шрамы, которые даже женщину не лишают красоты. Ее Эмилия завораживает удивительной пластикой и необыкновенным голосом. У Караваевой шел свет изнутри, в Машеньке – ласковый, незамутненный, в «Чуде» опять же мягкий, но уже с оттенком изысканного трагизма.
В конце концов актриса, замуровав себя в квартире, снимала свое кино, где она проживала судьбы своих героинь – Анны Карениной, Нины Заречной, Ларисы из «Бесприданницы», Гедды Габлер, Кармен. И лишь благодаря племяннику гениального режиссера Сергея Параджанова (еще один несломленный дух той эпохи) – Георгию, нашедшего и смонтировавшего из пленок фильм «Я – Чайка», мы можем видеть человека, жившего в совершенно другом измерении и пространстве. Судя по всему, это и хотели нам поведать постановщики спектакля.
Елизавета Бондарь вывела на сцену сразу четырех актрис, очень разных, объединенных, наверное, только нынешней творческой пустотой и невостребованностью. Попытавшись расслоить свою героиню на жизненные отрезки, если хотите, на разное сознание, режиссер заключила Ирину Хруль, Татьяну Корякову, Наталью Арсентьеву и Тамару Родькину в своеобразный круг, увешанный экранами телевизоров. Получился аттракцион «круговой кинопанорамы» или бобины, катушки (сценограф, художник-постановщик Валида Кажлаева). А дальше перед нами кадры из «Машеньки», озвученные нашими актрисами. И все вперемешку с чтением «Обыкновенного чуда» Евгения Шварца, обсуждением «Анны Карениной» Льва Толстого, где досталось и самому великому классику за эгоцентризм, и чеховской «Чайки». Текст идет то каноном, то в унисон, но зачастую его даже не различить, впрочем, как и какую-то логику, когда словесный массив переходит в поток сознания. Я понимаю Бондарь, которая желала рвать логику, разрывать сознание, но даже в этом случае все должно подкрепляться нормальной драматургией, которой, увы, здесь нет. Подозреваю, что пьеса сочинялась на коленках, впопыхах и порой писано то, что пришло в голову. Естественно, спектакль претендует на «сложносочиненность», многослойность...
Репетиции «16 мм: обратимая» шли экспрессивно, темпераментно, чуть ли не с летающими столами и прочими предметами, и замордованные «постмодернистским» театром актрисы периодически молили отпустить их на волю. Но Елизавета Сергеевна все время обвиняла артисток в неумении ее понять, используя при этом лексику не совсем дамскую. Изначально постановка вообще рассматривалась как моноработа на одну из заслуженных артисток России, но в результате все вылилось в этакий «психоделический» па-де-катр. Спектакль с хорошей идеей завис даже не в недосказанности, говорено там больше, чем надо, работа просто не сделана режиссером и не написана драматургом. И когда режиссер опять же бежит за формой, то, естественно, страдает смысл. А внятное содержание здесь уместилось в разговор выпивохи в исполнении Владимира Подоляка и двух рабочих, откуда наш горемычный зритель понял, о чем все-таки идет речь.
Сама Елизавета Бондарь выпускалась как режиссер музыкального театра у Дмитрия Бертмана. Безусловно, Дмитрий Александрович вложил в руки своей ученицы профессию, ремесло. Однако авангардные изыски, а точнее, претензия, жанровый микс, поза мизантропа и какой-то внутренний непорядок – это форма замыкания себя.
Валентина Караваева же, закрывая себя от мира, открылась иным горизонтам и мирам…
Александр Геннадьев