Шалаш
Лялька прыгала от радости, сжимая в руках свою любимую куклу.
— Женька, а мне можно комнатку сделать для Люськи?
— Можно, — снисходительно согласился Женька.
Он был старше сестры на шесть лет, и в свои тринадцать считал себя взрослым, а Ляльку с её куклами — несмышлёной маленькой глупышкой. Но на просьбу построить шалаш неподалёку от посёлка, в перелеске, всё же откликнулся. Правда, с оговоркой, что он тоже будет приходить сюда с друзьями, и тогда Ляльке хода сюда нет. Лялька согласилась. Она уже вовсю обустраивала свою Люську — раскладывала в уголочке тесного шалаша кукольные тряпочки, сооружала кроватку и столик из веточек и щепок.
— А смотрите, что я у бати стырил, — толстяк Юраня втащил из-за пазухи маленький продолговатый свёрток. Развернув слой газетных листов, он с гордостью продемонстрировал Женьке и Андрюхе две длинные, тонкие коричневые сигареты. Мальчишки уже как-то пробовали покурить, но в наличии был только «Беломор», вытащенный Андрюхой из нераспечатанной отцовской пачки при помощи тонкой иглы. Тогда им не понравилось, хоть они и фасонили друг перед другом, лихо сплёвывая жёлтую слюну, и выпуская дым из ноздрей. Потом всех подташнивало, они быстренько разошлись по домам, и Женька долго полоскал рот под рукомойником и чистил зубы, макая палец в коробочку с зубным порошком.
Но такую красоту они видели впервые. Сигареты были с фильтром, по внутреннему краю которого шёл золотой ободок.
— М-о-р-е, — Андрюха в восхищении покрутил головой, — слушай, а батя твой не хватится?
— Да он с рейса как вернулся, так уже вторую неделю квасит. У него всякого импортного барахла навалом по всему дому, и сигарет пачки три открыты.
Юраня говорил небрежно, но в каждом слове сквозило хвастовство.
— Ладно, — Женька достал из кармана спички, — сейчас попробуем, что за море такое... А потом и в картишки можно, ага, пацаны?
Импортное коричневое «море» оказалось на вкус не лучше родного «Беломора». Головы поплыли сразу, но мальчишки храбро докурили одну на всех сигарету почти до конца. Юраня затушил окурок, огляделся, куда бы положить, и пристроил в угол шалаша, на кукольный столик. Через пять минут ребята уже резались в «подкидного». Как занялись тонкие щепочки от непотушенного до конца окурка, они и не заметили. И лишь когда резко вспыхнули тряпочки и платьица, аккуратно уложенные Лялькой, перепуганные мальчишки побросали карты и, толкая друг друга, выскочили наружу.
Они сорвали с себя куртки и стали сбивать пламя. Не сразу, но всё же удалось затоптать расползающиеся во все стороны огненные змейки. Андрюха сбегал к поселковому колодцу и принёс ведро воды. Пожар был ликвидирован, но от шалаша осталась только кучка горелых еловых лап, похожая на кострище проезжих туристов.
Лялька рыдала. Отталкивала одной рукой пристыженного и расстроенного Женьку, а другой размазывала по лицу слёзы своей любимой Люськой, судорожно сжатой в кулачке.
— Ну, Ляль, ну что ты, — бубнил растерянный Женька, — ну это же только шалаш... Я построю другой, ещё больше и лучше, вот увидишь. Ну, Ляля, не плачь...
Он крепко притиснул к себе сестрёнку, а она продолжала всхлипывать, и всё твердила прерывающимся от горя голосом:
— Нет, такого дома уже не будет. Теперь мы с Люськой погорельцы.
Где она услышала это слово, неизвестно, в посёлке пожаров не было. Женьке показалось, что личико сестрёнки — зарёванное, горестное, с дрожащими губами — очень похоже на лицо богоматери на иконе «Неопалимая Купина», которую бабушка почитала больше других и истово ей молилась. Он поёжился, и сильнее прижал Ляльку к себе.