Я сам кузнец, я сам себя сковал.
Но сколько невпопад и сколько мимо
ударов молот мой нарисовал,
не слыша Неисповедимого.
Я сам Его собою заглушал.
Душа на наковальне умирала.
А я всё бил её, пока душа
не стала всеобъемлющая рана.
И Он тогда меня остановил,
вернул мне слух, чтоб я Его услышал.
И чудо надо мною сотворил,
и расковал – и я на волю вышел.
И стал кузнец отныне ювелир,
подковывающий Пегаса,
чтоб слышал мир и чтобы видел мир,
что искра Божья в мире не погасла.
Но то – не я. То Неисповедимый
приоткрывает нам Свои пути,
с Божественного непереводимы,
пока в самих себе мы взаперти.
И Он сказал: «Пророчествуй, поэт!
Даю тебе свободу перевода.
Пророки кончились. Иных пророков нет.
Но есть поэзия пророческого рода!»
И выронил перо с небес.
Его я по́днял – тяжелее молота,
но воспарил, как воспаряет лес,
когда в снежинки небо перемолото.
И видел я измученную жизнь,
прижатую к земле, как к наковальне.
Её давила собственная мысль
о неизбежном расставанье.
И слышал я: «Ты почему молчишь?
Ведь ты же видишь бездну над собою.
Она – живая!» И взалкала тишь:
и слово к слову сделалось строкою.
Но то – не я. То Неисповедимый
слагал во мне пророческую речь.
Так звонарями делаются мимы –
не в силах молча Родину сберечь.
И бился я во все колокола,
как птица, как язык, как совесть!
Вся жизнь моя пророчеством была,
что и зима – лишь черновая повесть.
Всё – черновик, любимые мои,
и потому живите, уповая,
что есть по крайней мере две земли:
земная и иная…
18 января 2011 г.
Оскар Грачёв