Он часто мне снится, и трудно понять, почему. Нельзя сказать, что он или хутор Сергеевка самые желанные для меня места. Скорее гены. Пусть покажется мистикой, но часто почти физически ощущаю свою связь с покойным отцом Александром Александровичем. Его эти поля, речка Белица и заливной луг, а главное дом, в котором он вырос, всегда манили. Вот и снится он мне: небольшой, деревенский. Само собой, в один этаж. Поверх глинобитных стен – черный рубероид и крашенные в красный и белый цвета деревянные рейки. Крыша четырехскатная, ломаная. С улицы к дому прилеплена небольшая веранда, со двора некрашеное деревянное крыльцо.
Пытаюсь всё это представить перед глазами: входная дверь со щеколдой, земляной пол, деревянная лестница в сенцах. Далеко под крышей пахучее сено. Оно сенцам свой корень и подарило. На том сене мне доводилось не раз спать и видеть сладкие детские сны…
С улицы часто встречал нашу семью дедушка Александр Павлович. Целовался он почти как Брежнев. Норовил облобызать детские губы и уколоть своей седой щетиной. Черты лица у деда азиатские. Роста не высокого, но крепок всегда, и его старческой немощи вовсе не помню! Сильным был дед и трудолюбивым.
На крыльце обычно встречала бабушка Антонина Петровна. Росточком чуть ниже деда. Щупленькая и по-старчески сутулая. Узловатые сухие ладони грубы от тяжелой сельской работы, но шли внуки в её объятия всегда охотно и кроме добра от бабушки ничего не видели. Много она выстрадала на своём бабьем веку, троих сыновей подняла, в войну прокормила и в люди их вывела.
Дом стоял (или стоит по сей день) в живописном месте. С одной стороны через проселочную дорогу – огород, соток в 50. С другой стороны небольшой сад из пяти - шести яблонь, заросли малины, турник у деревянной калитки, за которой широкий пойменный луг, поросший травой и камышами. На том лугу копали торф, перевозили его на крепких одноколёсных тачках во двор, складывали в штабеля и сушили на солнце и ветру. По лугу петляет узенькая и грязная речка Белица шириной в два - три метра.
В дедовском доме две комнаты. Та, что поменьше, проходная: она и столовая, и кухня, и хозяйская спальня одновременно. Слева от входной двери большая русская печь и отгороженная маленькой дверцей кухонька с одним единственным кухонным столом и рукомойником. За печкой полуторная металлическая кровать с панцирной сеткой: на ней спали бабушка и дедушка. Напротив их спаленки, скрытой от посторонних глаз занавеской, большой обедненный стол с закруглённой столешницей, две деревянные лавки со спинками. К столу прилагались еще три-четыре стула. На нехитрую деревенскую трапезу собирались по десять-двенадцать человек. Когда в один присест все не помещались, вначале кормили детей, а уж потом взрослых.
В зале размещались три металлические кровати-полуторки с панцирными сетками, в углу черно - белый телевизор, рядом с ним ламповый приёмник. Напротив двери - платяной шкаф.
В праздничные дни дом был полон гостей, детского смеха и шумных игр, взрослых застольных разговоров. На ночь детвору укладывали на пол. Стелили постель: клали на половые доски фуфайки, дедовский тулуп и прочую верхнюю одёжу. Спартанские условия сильно не стесняли: спали мы на мягком, хоть и холодном полу, но в тепле.
Удивительно, но «половая жизнь» запомнилась яркими моментами. Взрослые включали на сон грядущий телевизор, и я отчетливо помню, как с детских мест в первом ряду смотрели мы черно-белые фильмы: «Принцессу цирка» и «Павла Корчагина». После водевиля я ходил и распевал на всю вселенную своим неокрепшим ещё детским голосом арию главного героя: «Да, я шут, я циркач, так что же…» ну и так далее по тексту. После революционного фильма мурашки шли по коже от пережитых волнений. Подвиг Павла Корчагина делал доски под боками гораздо мягче, а постель в разы теплее. Насмотревшись на ужасы строительства узкоколейки, под кулацкими пулями спали мы крепким непробудным сном.
Особняком в детских воспоминаниях стоит прослушивание запрещённой в те годы радиостанции «Голос Америки». Двоюродный брат Андрей, старший среди детворы, включал её поздней ночью, и в стылую деревенскую хату врывался энергичный голос из параллельного капиталистического мира – американской радиостудии. Незабываемое впечатление! Темнота… Светящийся приёмник… Потрескивание эфира и таинственный голос, вещавший на всю страну советов запретную правду.
На кроватях спали трое сыновей с невестками.
Фотографии, которыми проиллюстрирован рассказ, сделаны в нежилом доме. При жизни бабушки во всех комнатах царил идеальный порядок. Только сейчас разглядел на одной из них по-настоящему ценную вещь, которая долгие годы хранилась в бедном крестьянском доме. Вы догадались о том, что конкретно привлекло моё внимание?