Оказаться там он был подготовлен больше многих других.
Когда-то он изучал языки, историю. Может быть, это помогло. Помогла пройденная в университете, пусть поспешно, латынь. Разумеется, действительность там оказалась совершенно другой. Как удар от падения после резкого броска оказывается отличным от рисунков из пособий по борьбе.
Дело не в языке, его можно было и предстояло выучить, он быстро заметил, что для местных какого-то одного «языка» не существовало. Что любой говорил как хотел, что хотел или что мог, добавляя к членораздельной речи гримасы, кривляние губ, махания пальцем или кулаком, ногами, виляние задом, что угодно, и как-то сговариваясь или убеждая других, – а он, откровенный «чужеземец» (хорошо, что они не знали, кто? – узнав не поверили бы) тем более имел право пользоваться речью как угодно, лишь бы смочь что-то выторговать.
Поэтому ему было слегка уютнее на рынке, возле причалов, в толчее, оглядках, где кто-то куда-то тащил вязанки или бочки, расталкивая и потому ругаясь, чем в узких улочках. Латынь местного настоятеля, человека из каких-то далёких мест, он почти не понимал, но не понимали её и прочие горожане – так уж тот научился произносить слова чужого языка.
Но запахи! Он и не знал таких никогда. Резкие запахи отовсюду — тел, плесневелых стен, грязи в уличных ямах, коров и свиней, иногда свежего хлеба из-за угла, всегда, даже в летнюю жару – дров и кухонного варева. Одежды со следами нелепой покраски. Сами внутренности домов, где столетиями кто-то жил, потел, ел. Запахи облепляли его как комары, как гнус. Хуже того, самом приходилось среди них так жить и пахнуть так же.
Странная неудобность всех вещей, от ковшика до питья, до седалищ, сёдел, столов. Неудобство сна на тряпье, положенном на струганные доски кровати для мягкости. Постоянная бережливость с водой, ради которой приходилось отказываться от тщательных умываний (кроме дождливых дней, которые этим доставляли определённую радость). Страх заразиться – совсем не такой, как у местных, с их невнятной пестиленцией и периодами Луны как указаниям к приёму простеньких самодельных снадобий, но явный страх заразиться.
Любая язвочка, любой неосторожный порез грозили, казалось, страшным, а ещё в воздухе, где как клочья тумана развешаны были миазмы. Чем их тут лечить?.. Он знал, что такое «заражение крови», и потому больше боялся грязи, чем боли. Удивлялся, как кровавые мозоли на ногах в здешней обуви, шитой на другую ступню с другой кожей, обходились без последствий.
Но всё вокруг было, разумеется, невероятно интересно. Какая удача! Кто ещё мог бы увидеть эти толпы, эти местных приземистых франтов в полосатых штанах, бранящихся перед будкой кинжальщика, услышать перекличку застав у пристаней и певучий говорок из открытых дверей сторожки, и даже втянуть ноздрями эти запахи?
Любопытство не покидало его, отлагая в его памяти бесконечные наблюдения. Он более всего тосковал, что никогда никому не сможет рассказать об увиденном, исправить чьи-то заблуждения голосом свидетеля, передать само ощущение от того что узнал. Местным он тоже не мог рассказать то, что без затруднений знал с детства, но об этом не грустил. Зачем? Ничего из этого не имело отношения к их миру. Даже и лучше, что они не знают, что он скрывал. Но его уникальный опыт был обречён.
В отчаянии он думал о рукописи, своеобразном письме в бутылке, скорее – в кувшине, который буквально зарыть где-нибудь, чтобы его откопали потом, но сам посмеялся этой идее. Почему он думал, что его откопают именно те о ком он мечтал, или что его откопают вообще. Надёжнее было бы отдать такую рукопись на хранение, скажем в чью-нибудь сокровищницу, но как этос делать и не навлечь подозрений на себя и на неё?
Эту задачу он так и не решил. Кроме того, на чём писать? Пергамент здесь стоил дорого и был отвратительным, скорее уж можно было ждать пока кто-то завезёт бумагу, вроде бы такое случалось раз в десятилетие. За десять-то лет можно было решить, что делать с этим сокровищами его вынужденных наблюдений.
Он всё яснее ощущал, что никакого решения не будет. Но по привычке продолжал наблюдать, сравнивать, отмечать и удивляться. Что же ещё делать тому, кто вдруг оказался на восемьсот лет раньше своего времени, в городе, которого не станет уже через несколько веков...
Ходить по его тесным улицам, толкаться у пристаней, следовать местным суевериям, стороной обходить графских людей, молиться о спасении, и всё-таки высматривать подробности местной жизни…
Михаил НЕМЦЕВ