85
Эпилог
Проехав поездом через всю страну, я, наконец, добрался до своего родного города. Встретила меня мать. Отец не дождался моего возвращения... Хотя я не был лишен переписки с родителями, мои письма до них не доходили.
— Боже мой, Гриша, я думала, что тебя больше не увижу. Ведь тринадцать лет прожила в разлуке с тобой, — рыдая, причитала мать, сквозь обильные слезы внимательно осматривая меня. Встреча с матерью пробудила в моей памяти довольно мудрую народную песню, несколько слов которой особенно запомнились мне: «Не плачь, маменька при мне, наплакалась без меня».
Много месяцев затем я бродил по городу в поисках любой работы. Амнистированных на работу нигде не брали. Вместо трудовой книжки у меня была только справка об освобождении. Стоило показать эту справку в отделе кадров, как тут же следовал отказ. Невольно вспомнилась одна старая лагерная песня: — «Зачем, зачем я добывал себе свободу, когда, по-прежнему, по старому я вор».
В такой ситуации многие амнистированные по разным причинам вновь оказывались в местах, не столь отдаленных. Если бы не мать, на иждивении которой я находился, не знаю, как бы в дальнейшем сложилась моя судьба.
Потеряв все надежды найти работу в городе, я направился в деревню, где катастрофически не хватало рабочих рук. Но к моему великому удивлению, и в сельской местности я нигде не мог устроиться. Блуждая по глухим деревням, я вдруг вспомнил наказ Махоткина — даровитого сельского мужика, с которым находился в лагере близ Нижней Туры и где он умер — после освобождения навестить его семью. В лагере я поклялся тогда себе в случае, если дождусь свободы, найти его деревню и выполнить последнюю просьбу Махоткина. Деревня, где жил Махоткин, находилась в районе, граничащем с нашей областью. Я очень долго не мог вспомнить ее название. «То ли Посадка, то ли Закваска» — без конца мысленно повторял я эти названия и чувствовал, что что-то не то. И вот, оказавшись в желанном районе, я обратился к первому попавшемуся мне старику с просьбой: где отыскать такую деревню.
-— Нет, такой не знаю, мил человек, — ответил старик, и слегка почесав затылок, переспросил: — Может, Залядка?
— Да! Да! Да! — радостно воскликнул я. — Именно Залядка! Хорошо, что я вас встретил. Сам Бог, наверно, мне вас послал. — Старик показал мне направление куда идти, и назвал сколько до деревни верст. Когда я пришел в Залядку, уже вечерело. Я увидел полуразвалившиеся, покрытые соломой избы, и какое-то горестное предчувствие сразу овладело мной. У одной из изб возле поленницы дров, сгорбившись, сидела старушка. Поздоровавшись, я спросил у нее про Матрену Махоткину.
— Вон, смотри, около высокой березы ее избенка-развалюха перекосилась на бок. Куры в окна заглядывают. — Старуха уважительно показала грязной мозолистой рукой на стоящую невдалеке избенку. Последняя имела совершенно жалкий вид, и трудно даже было поверить, что в этой трущобе могли обитать люди. Когда я открыл дверь, раздался протяжный и какой-то рыдающий скрип и мне показалось, что дверь была живой и, стоная и охая от мучительной боли, жалобно пропела: «Умираю! Спасите меня, люди добрые!»
Сначала я ничего не мог рассмотреть. Привыкнув к полутьме, я разглядел два крохотных окна, до половины заткнутых старыми тряпками, потому что там не было стекол. Запах дыма и какой-то непонятной гнили резко коснулся моего обоняния. Осмотревшись, я негромко спросил:
— Здесь живет кто или нет?
— Живу, милый, живу, — раздался откуда-то из тьмы хриплый измученный голос. — Куда же мне деваться теперь, уже одинокой старухе. В могилу живой не полезу. Худо-радо, а жить надо.
Ко мне подошла совершенно седая, сгорбленная старушка и, протирая глаза мозолистыми пальцами, вежливо спросила:
— По какому такому делу пожаловал ко мне, милый? Ай, от председателя пришел?
— Нет, я пришел сам от себя. Вы Махоткина Матрена будете?
— Да, я есть сама Махоткина Матрена. А по нашему, по-деревенски, Замарахой меня кличут. По фамилии меня не каждый знает, а вот назовешь Замарахой, сразу любой встречный покажет мою гнилушку, где я живу. — Матрена внимательно посмотрела мне в глаза. — Ну давай говори, милок, зачем ко мне пришел.
Я кратко рассказал ей все, что знал про ее мужа. Матрена, рыдая, бросилась мне на шею и, захлебываясь слезами, начала причитать. Я очутился рядом с ней на скамейке. Кроме этой скамейки и старого колченогого стула и стола в избе ничего почти не было, не считая полуразвалившегося топчана, накрытого какими-то тряпками. — Загубили мужика, злодеи! — кричала навзрыд Матрена. — За ведро гнилых картох в тюряху загнали. Войну всю прошел — уцелел, а вернулся домой на свою погибель. Осталась я одна-одинешенька-а-а-а! Живу вот, как крыса в норе. Детки, как птушки, оперились и выпорхнули из гнезда, разлетелись, кто куда. В этом колхозном аду остались только мы, старухи. Народ разбежался в разные стороны, как от погибели. Ведь на трудодень почти ничего не дают, только палки ставит в бумагах своих председатель. За что нам-горемыкам в колхозах-то работать. Коммунисты — безбожники загубили Россию — матушку. А им самим и горюшка мало, жрут в три горла, да пьянствуют. Нас дарма заставляют работать, мучители...
Матрена, опустив руки, чуть отодвинулась от меня, перекрестилась на крохотную икону, висящую в прокопченом углу на стенке: — Господи, избавь нас, мучеников, от сатаны! Неужели не видишь, как народ страдает! За свои же кровавые мозоли.
Матрена, размазывая на своем бледном лице слезы, вновь обняла меня за шею, причитая на распев: «Егорушка мой! Господи! Пропал не за понюх табаку в лагерях проклятых. Какой послушный мужик был, никакой работы не боялся. Загубили, злодеи! Ох, загубили-и-и-и, кровопийцы проклятые! Народ превратили в поганый скот. Да неужели никогда этих злодеев не покарает Царица Небесная за все грехи, которые они натворили на нашей русской земле». — Матрена опять размашисто перекрестилась на икону:
— Господи! Спаси наш страдающий народ от великой беды! — Она начала, как безумная, читать молитвы. Мне показалось, что она вдруг лишилась рассудка. Но через несколько минут, успокоившись, она спросила:
— Как величают тебя, милый? Я ведь совсем тебя не знаю.
Я назвал свое имя.
— Гришенька, сынок, — подхватила плача Матрена, — спасибо тебе, мой дорогой, что берег там в тюрьме моего Егорушку, хотя он, бедолага, и не уцелел. Но что поделаешь, то была Господня воля. А он и на том свете будет тебя вечно благодарить. Да дай Бог тебе самому устроить себе хорошую жизнь. Деток имеете, аль не женат еще, наверно?
Я отрицательно покачал головой. Матрена тяжело вздохнула.
— Дай Бог тебе, сынок, найти хорошую невесту. Буду день и ночь молиться Богу за тебя, чтобы устроил ты свою молодую жисть лучше всех. Человек ты ладный, здоровый, наверно, и работящий. Ведь не пропал же в этих лагерях проклятых, потому что всегда дело разумел.
Я посмотрел в окно, на улице совсем стемнело, надо было уходить. Я начал прощаться, направившись к двери.
— Да ты куда уходишь на ночь глядя? — ласково заупрямилась она. — До станции, где ходят поезда, пять верст. По лесу большаком надо тебе идти до туда. Оставайся, переночуй у меня, а утром спокойно доберешься. Может, есть хочешь? Похлебочки налью нашей деревенской, попробуй! Тюремная, наверно, хуже была, как я думаю. Ведь Егорушка мой от деревенской бы не пропал. Всю жизнь ее ел, пока не увели его, гады, от меня навсегда. — Матрена вновь причитая, заплакала.
Попросив у нее прощения, я взволнованно вышел за дверь. Она выскочила вслед за мной, крестясь и читая молитвы. Потом громко сказала:
— Если будешь, сынок, в наших краях, заходи ко мне, буду рада видеть тебя в своем угле.
Хотя я и исполнил свой долг, у меня не возникло чувства удовлетворенности, я шагал, будто с похорон. Казалось, лишь сегодня по-настоящему похоронили Махоткина; рыдающий голос Матрены еще долго звучал у меня в ушах, не давая сосредоточиться и развеять мрачные мысли.
На маленькой пустынной станции, где в холодном старом помещении не было ни единого человека, ждать мне пришлось недолго. Подошел пригородный поезд, и я благополучно доехал до дома.
Примерно через месяц мне повезло: по знакомству меня устроили в одну строительную организацию каменщиком. Эта профессия мне была знакома по концлагерю Заксенхаузен.
Итак, жизнь моя начала улучшаться.
Я долго не решался браться за перо: о причинах, наверное, говорить не стоит. И вот, наконец, я смог рассказать о том, что беззаветно хранил в душе многие годы.
Я благодарен нашему смутному, во многом неопределенному времени, что оно воскрешает память и дает надежду на возрождение нашего дорогого Отечества. Да будет благословенна Русь!!!
Послесловие
Закончилась публикация материалов «Из отцовских воспоминаний». Было очень много различных комментариев и вопросов. В частности, таких как: «Правда ли все это или вымысел автора?», «Насколько это правда (%)…» Некоторые сразу однозначно сделали вывод – «брехня» и т. п. Все это побудило меня (Владимир Панков) написать небольшое пояснение к упомянутой публикации – рассказать немного об отце, и как эти воспоминания появились на свет.
Мой отец, Борис Петрович Панков, родился в г. Брянске в 1925 г. в семье потомственных железнодорожников. В частности его отец, Петр Захарович, во время Великой Отечественной войны был начальником бронепоезда.
Когда началась война, Бориса, тогда 16-летнего паренька, зачислили в истребительный батальон по поимке фашистских лазутчиков и диверсантов. Однажды в глухой деревушке он был пойман диверсантами и они решили его расстрелять, но парню чудом удалось убежать.
После того как немцы оккупировали область, отец попал в облаву и был угнан в Германию. Сначала его направили к бауэру (немецкому крестьянину) на сельхоз работы. Оттуда он решил бежать на фронт, однако был пойман полицией и отправлен в тюрьму г. Дортмунда. Затем в его жизни были угольные шахты близ упомянутого города и лагеря смерти Вевельсбург и Заксенхаузен. В конце войны он стал участником антифашистского Сопротивления – Берлинского подполья и вместе с немецкими подпольщиками-коммунистами встретил Красную Армию в столице фашистского «рейха». Как участника антифашистского подполья его сразу зачислили в мотострелковый полк. Подробно об этом можно прочитать в статье «А впереди была целая жизнь», которая размещена на этом канале.
Возвратившись на Родину, служил на Балтийском флоте. В конце 1946 г. арестован по ложному доносу и приговорен к 15 годам заключения. Освобожден в 1953 г.
Моя бабушка (мать отца) рассказывала, что писала письма во все инстанции, в том числе Сталину, о допущенной судебной ошибке, но это все не возымело действия.
После освобождения отец всю оставшуюся жизнь проработал на ж. д. Сначала обходчиком путей, потом – кочегаром, помощником машиниста, затем машинистом. Состоял членом Брянской региональной организации «Российского союза бывших несовершеннолетних узников фашистских концлагерей».
С детских лет помню, что отец всегда в свободное время писал. Исписывал большие толстые тетради. Писал и прозу, и стихи. Еще в советское время пытался публиковаться. Однажды его творчеством заинтересовались в местной Брянской писательской организации. Было время так называемой «хрущевской оттепели» и литературный бум на произведения А. Солженицына после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» А. Твардовским в журнале «Новый мир». В библиотеках стояли очереди, чтобы прочитать это произведение, имелись специальные журналы отзывов. Произведение, как говорится, вызвало большой общественный резонанс. И вот во время беседы в писательской организации у отца спросили про Солженицына. И вдруг он вопреки тогдашней хвалебной конъектуре высказал критическое отношение к творчеству писателя. Он, например, считал, что Солженицын не знал в достаточной мере лагерной жизни… Положительно отец отзывался только о рассказе «Матренин двор».
В писательской организации такую позицию отца не поняли и сотрудничать с ним оказались. Первые отцовские публикации появились только в период перестройки.
Следует пояснить, что отец всецело поддерживал А. Солженицына как борца против коммунистической политической системы и восхищался его мужеством и принципиальной позицией, однако с литературной точки зрения не был почитателем его произведений. Например, книгу «Архипелаг ГУЛАГ» он сравнивал с бухгалтерским отчетом, сопровождаемым комментариями… Из «лагерных» писателей особо выделял Бориса Дьякова, который написал книгу «Повесть о пережитом».
Годы жизни отца после освобождения его из заключения и создания семьи можно отобразить простой схемой: работа, литературные занятия, посещение библиотек, музыкальные увлечения, бытовые дела и хождение в лес за грибами (последние лет 15).
Он вел абсолютно трезвый образ жизни, не курил. Хотя курить начал лет с 14-ти. Вспоминал, что выкурил последнюю папиросу, когда диверсанты везли его на расстрел… У нас в доме никогда не было спиртного, кроме водки для компрессов. Однажды, как это ни странно звучит, по причине трезвого образа жизни ему пришлось даже уволиться с работы. Начальник, кстати его бывший друг по учебе в институте, лишил его премии, поскольку он не «бухал» вместе со всеми и принципиально «отрывался» от коллектива. Работяги шутили по этому поводу, мол зачем тебе премия, если ты не пьешь. У тебя и так большая экономия…
Многие годы он часами просиживал в библиотеках. Прекрасно знал классическую отечественную и зарубежную литературу, обладал прекрасной эрудицией и вполне мог сравниться знаниями с самым высококвалифицированным литературоведом. Был музыкально одаренным. Закончил школу баянистов, играл в духовом оркестре и на различных струнных музыкальных инструментах. Можно сказать, был настоящим рабочим-интеллигентом.
В последние годы он в основном писал о высоких человеческих отношениях и природе, несколько подражая Стефану Цвейгу. Это был один из самых любимых его писателей. Писал, как говориться, в «стол», надеясь, что это будет когда-нибудь опубликовано. К сожалению, многие отцовские литературные труды были уничтожены, точнее сожжены. Они хранились у нас на чердаке в старом доме. Когда мы переехали в новую квартиру, одна пожилая женщина по неведению растапливала ими печь.
Из русских писателей отец высоко ценил творчество А. Куприна, А. Н. Толстого, М. Горького…
Когда началась перестройка и стали появляться произведения по теме ГУЛАГа, я обратился к отцу с просьбой написать свои воспоминания, поскольку он пробыл в заключении немало лет. Он сначала отказывался. Говорил, что это не его тема, что у него за последние годы выработался уже иной тип письма, который не подходит к лагерной тематике. Однако в конце концов согласился. Писалось ему очень тяжело. Поразмыслив, он решил свои воспоминания отобразить в художественной форме. Как он объяснял, так, мол, легче, чем от первого лица, так уже привык писать, и читателю будет интересней.
Написал все, что помнил. Может быть что-то и не дописал. Вместе с ним все его труды мы редактировали и приводили в должный порядок. Многие персонажи его воспоминаний отображены в произведении под своими реальными фамилиями.
Недавно почивший известный поэт и прозаик Лев Котюков, когда ознакомился с трудами отца сказал, что такого живого богатейшего фактологического материала по тематике ГУЛАГа нет ни у одного лагерного писателя.
Не так давно я трижды заключал договор с одним московским издательством на публикацию отцовских воспоминаний, но что-то не пошло. Сослались на отсутствие финансирования…
В советское время отец некоторое время переписывался с одним немецким писателем (фамилию не помню) из ГДР. Потом эта переписка по какой-то причине прекратилась. В концлагере он на бытовом уровне выучил немецкий и польский языки. Поэтому в домашних условиях часто произносил фразы на немецком и польском.
Любил старину, с благоговением относился к русской дореволюционной истории, восхищался красотой старинных храмов. Считал себя православным, размышлял о смысле жизни, но до осознанной веры в Бога был далек.
Однако, думаю, милость Божия коснулась и моего отца. Незадолго до своей кончины (с ним случился инсульт) он сподобился причастия Святых Христовых Таин. И это говорит о многом.
Когда отца хоронили, оркестр играл его любимый марш «Тоска по родине». Накануне я вспомнил один памятный случай и заказал музыкантам именно это произведение. На Индигирке, находясь на волосок от гибели в строю заключенных, отец отчетливо слышал звуки этого своего любимого марша где-то внутри себя …
Канал у нас семейный. Я, Владимир Борисович Панков – в прошлом научный работник в области лесной науки, а в настоящее время – писатель и журналист, автор нескольких книг по духовной тематике. Являюсь лауреатом международной Платоновской литературной премии «Умное сердце» 2018 г.
Сердечно благодарим всех наших подписчиков за комментарии и помощь каналу. Ваш труд для нас очень ценен.
Доброго всем здравия и благодатной помощи Божией!
Просим обратить внимание на еще одно отцовской произведение, которое мы начинаем размещать на этом канале – повесть «Под забором».
Тема, затронутая в нем, - белое пятно в нашей отечественной литературе.