«Когда честь и боязнь позора живо запечатлены в сердце человека, они действуют сильнее страха смерти и приводят ко всему тому, что велико и славно на свете». "День в день 80 лет назад". Переворачивая листы истории невольно ловишь себя на мысли, что история развивается по спирали. И те, затаённые обиды, запертые в пыльных шкафах на западе, передаются с генами потомкам. Теперь они ищут реванша сегодня... Легко судить о том, что было с позиции прошедшего времени, всё кажется ясным, легко и отчётливо разбираются просчёты, но как видит это время современник здесь и сейчас - сегодня представляется удивительным. Он вкладывает живые камни строк в стену "плача", любви и ненависти - и это становится чрезвычайно актуально и парадоксально! Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 18 мая 1943 г., вторник: Офицерское достоинство Вольно или невольно, но Мамаев, командир полка, докладывая обстановку и объясняя причины своего топтания на месте, всё свалил на соседа: — Если бы он меня во-время п
«Когда честь и боязнь позора живо запечатлены в сердце человека, они действуют сильнее страха смерти и приводят ко всему тому, что велико и славно на свете».
"День в день 80 лет назад". Переворачивая листы истории невольно ловишь себя на мысли, что история развивается по спирали. И те, затаённые обиды, запертые в пыльных шкафах на западе, передаются с генами потомкам. Теперь они ищут реванша сегодня...
Легко судить о том, что было с позиции прошедшего времени, всё кажется ясным, легко и отчётливо разбираются просчёты, но как видит это время современник здесь и сейчас - сегодня представляется удивительным. Он вкладывает живые камни строк в стену "плача", любви и ненависти - и это становится чрезвычайно актуально и парадоксально!
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 18 мая 1943 г., вторник:
Офицерское достоинство
Вольно или невольно, но Мамаев, командир полка, докладывая обстановку и объясняя причины своего топтания на месте, всё свалил на соседа:
— Если бы он меня во-время поддержал, — всё обернулось бы по-другому.
Мамаев был в возбужденном состоянии, потный, запыленный. Он говорил громко, чересчур громко. Лубинский, поморщившись, холодно сказал:
— Поберегите горло.
Но странное дело, продолжая докладывать, командир полка никак не мог поймать взгляд генерала: Лубинский смотрел куда-то вниз. На сапоги, что ли?.. И Мамаев тоже взглянул на свои сапоги. Они были грязные. Он поднял голову, встретился глазами с генералом, смешался и замолчал.
— Чистые сапоги вдвое быстрее ходят, — сказал Лубинский грубо и резко.
— Обстановка... — робко сказал Мамаев и с чувством обиды добавил, намекая на всю сложность и остроту событий, происходивших на его участке: —| Живем по обстановке...
— Обстановка нормальная: вы воюете, — оборвал его Лубинский. — Зря киваете на соседа, что он вас подводит. Старая, фальшивая песенка. Вы лучше сами продвигайтесь. Поможете и себе и соседу.
Он пренебрежительно махнул рукой: «можете итти». И когда Мамаев скрылся за плащ-палаткой, заменявшей дверь, командир дивизии крикнул ему вдогонку:
— Впредь являться ко мне в должном офицерском виде. Прошу запомнить: каков поп — таков и приход.
Взволнованный майор Мамаев пулей вылетел из блиндажа. Он прошел мрачный, опустив голову, мимо штабников, которые молча и ехидно улыбались. Всю дорогу на командный пункт полка он ругался про себя, и обиженно бормотал: «Моралистикой занимается, прописные истины читает... Точно я шаркун...»
— Что, взгрел? — тревожно спросил начальник штаба.
— Разнос устроил, — хмуро сказал Мамаев. — Посоветовал горло беречь и... сапоги чистить.
«Нашел время пустяками заниматься, — со смешанным чувством стыда и обиды думал Мамаев о Лубинском. — Господи, маленький я, что ли, или уж такой олух, что не понимаю... Слава богу, всё понимаю. Но ведь я третий день глаз не смыкаю, меня бомбят, своими боками отдуваюсь за соседа. Где ж тут помнить о чистых сапогах... Где тут франтить...»
Сухопарый, лысеющий начальник штаба вежливо вздохнул:
— Да... В нашей дивизии на этот счет строговато...
И все-таки, улучив момент, когда напряжение боя чуть понизилось, на правом фланге дела-выправились, и сосед зашевелился, Мамаев торопливо, с каким-то ожесточением надраил сапоги до ослепительного блеска и заодно пришил чистый воротничок к гимнастерке. Сделал он это на всякий случай: а вдруг Лубинский приедет в полк...
Только на третий день они встретились — Лубинский и Мамаев. Генерал мельком кинул быстрый взгляд на мамаевсвие сапоги и одобрительно кивнул головой. На этом, казалось бы, можно было считать инцидент исчерпанным. Так полагал Мамаев. Но он был новый человек в дивизии и еще мало знал Лубинского, который одинаково следил и за внешним обликом командира и за его боевой деятельностью Лубинский объединял всё — и малое и большое — в своеобразный кодекс офицерской чести. Старый солдат, сын генерала, он строго придерживался этого кодекса чести, в котором гордость офицерская была связана с чувством ответственности перед массой бойцов, перед родиной. С зимы 1918 года, с того самого дня, когда он юношей вместе с отцом-генералом связал свою судьбу с Красной Армией, высшим мерилом в жизни для него стало — честь эскадрона, которым он вначале командовал, честь роты, честь полка и, наконец, честь его горно-стрелковой дивизии. Солдат с головы до пят, влюбленный в военное искусство, он в характере своих подчиненных прежде всего искал военную искорку.
Лубинский в разговорах с Мамаевым никогда больше не касался вопроса о сапогах. Но каждый раз, встречаясь с командиром дивизии, Мамаев чувствовал на себе его строгий, оценивающий взгляд. Трудно было попасть в тон генералу. После одного хорошо проведенного боя Мамаеву казалось, что теперь его ни в чем нельзя упрекнуть. И, действительно, генерал слушал его молча, не перебивая, с явным удовольствием. Но не хвалил. А уходя, Мамаев имел неосторожность сказать Лубинскому, что сегодня, по вине дорожного этапного пункта люди его полка не позавтракали. Он сказал это и сразу же пожалел. «Ведь это моя вина!» — с ужасом подумал он.
— Стыд и позор! — процедил сквозь зубы Лубинский и передернул плечами. — Срам!.. Я сам, молодой человек, был командиром полка. Чтобы я кому-то жаловался, что люди у меня не поели... Да я скорее со стыда сгорю, руки на себя наложу, чем до этого доведу полк!..
Весь вечер Мамаев находился под тяжелым впечатлением от слов командира дивизии. «Теперь уж мне никогда не подняться в его глазах»,—с горечью говорил он себе. Мамаеву хотелось излить перед кем-нибудь свою душу, и он обрадовался, когда ночью в полк приехал заместитель командира дивизии по строевой части подполковник Соколов. Это был пожилой человек, Мамаеву годился в отцы. Глядя на светлое предрассветное небо, которое холодело и синело, Мамаев доверчиво сказал ему:
— Хозяин развернуться мне не дает... Знать, не ко двору я пришелся....
— Стерпится — слюбится, -— миролюбиво сказал Соколов, посмотрев на Мамаева своими добрыми, умными глазами, и шепотом, с улыбкой добавил: — Хорошего отца мало любить, его надо уважать и побаиваться. Сергей Петрович— справедливый человек. У него чистая военная кровь. Три месяца тому назад меня прислали к Лубинскому его заместителем. Вижу, человек он с характером, особым, своенравным. Боже упаси подвести его! Вы обратили внимание, как он отдает приказ — стоя, я бы сказал, торжественно. Этот человек определенных правил, чрезвычайно щепетильный, когда дело касается вопросов чести.
Третьего дня Лубинский ставил задачу полкам. Командиры слушали его стоя, молча. Никто не смеет перебить — таков закон. И вдруг один, его ближайший помощник, забывшись, перебил командира дивизии. Боже, как оборвал его Лубинский, — резко, коротко: «До отдачи приказа я принимаю любой совет. В момент отдачи — всё должно молчать. Приказ — дело священное».
Подполковник искоса посмотрел на молодого командира полка. Горечь, обида — всё это было знакомо старому подполковнику. Всем этим он когда-то переболел и с философическим спокойствием относился теперь к треволнениям майора Мамаева. Посмеиваясь, он мягко сказал:
— Помяните мое слово, вы с ним споетесь.
Сгустились потемки. Соколов запахнулся в шинель и задремал. А Мамаев еще долго сидел на пеньке, стараясь уяснить свои отношения с командиром дивизии, мнением которого он в глубине души чрезвычайно дорожил.
Он спрашивал себя, почему командиры, ветераны дивизии, так любят этого грубого, тяжелого человека, каким казался ему Лубинский. Почему имя его окружено ореолом уважения? На чем строится его командирский авторитет? Лубинский всегда, при любой обстановке, когда другие расстраивались и метались, оставался спокойным и хладнокровным, хотя он, вероятно, больше всех болел душой за роту, батальон, за всю.дивизию в целом. Он заражал людей своим спокойствием и той внутренней уверенностью, о которую, как о скалу, разбивались волны сомнений. Командиры полков и батальонов старались подражать Сергею Петровичу: отдавая приказ, говорили чеканно, коротко и точно, старались басить.
Это был интересный, но трудный человек. Лестно, но беспокойно было служить под его началом. Он не прощал ошибок, не затушевывал их. Взять хотя бы историю с пресловутым словом «ползем». Когда во время боя Лубинский позвонил Мамаеву и спросил его о положении дел, майор, не долго думая, сказал: «Ползем». По правде говоря, он и сам толком не знал, что творится в данный момент в его полку. Но самолюбие — как это я не знаю обстановки! — и ложно понятое чувство командирского достоинства услужливо подсказали ему туманное слово «ползем», которое, как он думал, должно было удовлетворить начальство. Лубинский молчал. Мамаев слышал его дыхание в телефонной трубке. Наконец, Лубинский спросил с недоброй интонацией в голосе:
— Стало-быть, ползем?..
Симулируя бодрость, Мамаев сказал весело, но с явной ноткой растерянности:
— Ползем...
Укрыться за этим туманным словом ему не удалось. То, что в другой дивизии сходило с рук, здесь не прощалось. В тот же день, на совещании командиров генерал вытащил на свет божий это проклятое слово.
— Толкуют о чести! — взволнованно говорил он. — А по-моему, грош цена этой чести, ежели любим втирать очки... «Ползем»... Словцо-то какое подцепили!..
Лубинский сердито фыркнул. И Мамаев тут же поклялся, что никто больше не услышит от него этого подлого слова.
Настоящий разговор у командира дивизии с командиром полка произошел после совещания, когда Лубинский попросил Мамаева и Захарчука, командира третьего батальона, на время остаться. Сначала Мамаев думал, что он здесь лишний: Лубинский пробирал Захарчука. Мамаев исподлобья оглядел молодцеватую фигуру старшего лейтенанта, который щегольски, с каким-то особенным шиком щелкнул шпорами и вытянулся, точно замер.
— Вот, полюбуйтесь, — сказал Лубинский, обращаясь к Мамаеву и показывая на Захарчука, — вырядился, точно Мюрат, а сам роты в бою растерял. Я давно собирался с вами говорить, Захарчук. Линия вашего поведения меня беспокоит. Офицерской весомости в вас мало. Поймите меня хорошенько, — он положил руки на плечи помрачневшего Захарчука и заговорил медленно, словно хотел смягчить тяжесть своих слов. —- Вы мельтешите перед бойцами, вы примелькались командирам рот, ваш приход ничего нового им не сулит. А я хочу, чтобы бойцы и командиры каждый раз, когда вы появляетесь в роте, чувствовали: командир пришел.
Когда Захарчук ушел, генерал долго молчал, стоя у раскрытого окна.
— За что я полюбил его — спросил он, обернувшись к Мамаеву. — Он победил меня своими солдатскими качествами.
Смелый, храбрый, решительный. На дрожжах всходил. А потом отстал. Горизонт по-прежнему узкий, чуть что — бьет тревогу.
Мамаев покраснел: «Это он в мой огород метит».
— Когда воюешь с открытыми флангами, — сказал генерал, — степень риска и опасности увеличивается. Но преувеличивать опасность — вредно и преступно. Нерв войны — солдат. Хороший солдат. Нерв боя — офицер. Хороший офицер. Много лет тому назад генерал Ллойд, англичанин, хорошо сказал, — и это живет по сей день: «Когда честь и боязнь позора живо запечатлены в сердце человека, они действуют сильнее страха смерти и приводят ко всему тому, что велико и славно на свете».
И этими своими словами, интонацией голоса Лубинский сразу и бесповоротно завоевал сердце молодого офицера. Исчезла былая связанность, Мамаев почувствовал себя с ним легко и свободно. Теперь ему было ясно, на чем строится авторитет Лубинского. Генерал не делал никаких особых усилий, чтобы завоевать авторитет, потому что весь интерес его жизни сосредоточился на жизни бойцов и командиров его дивизии и на той широкой и благородной задаче, которую все они решали в этой великой отечественной войне.
В распахнутое окно хаты впорхнул белорозовый пух деревьев. Генерал высунулся в окно. Раскинув руки, он притянул к себе ветку сирени и сорвал ее, густую, с каплям росы.
— Вкусно пахнет, — сказал он, окунаясь лицом в росистую сирень. Его лицо, когда он поднял голову, удивило Мамаева новым своим выражением. Словно смыло росой резкие морщины, суровость и заботу на лице генерала. Он улыбался детской, задумчивой улыбкой. Потом они заговорили о новом пополнении. Генерал сказал, что новичкам нужно будет рассказать историю дивизии, историю нашего знамени.
— Мой батюшка, — сказал он с гордостью, — служил в 186-м Асландузском полку. Во времена Ермолова полку вручили знамя. Около ста лет полк воевал под этим знаменем. Мальчишкой я видел это знамя — оно стало ветхим от старости и боев, его обвертывали шелковыми лентами... И у нас, товарищ майор, славное Боевое знамя, под которым воевать лестно и гордо.
Мамаев всматривался в черты лица своего командира дивизии. Теперь он глубже воспринимал взгляды Лубинского, его кодекс офицерской чести, который широко охватывал и чистоту внешнюю, и душевное благородство, и командирский интеллект, присущий офицеру нашей армии. Ему страстно хотелось показать себя перед командиром дивизии в лучшем свете. Тут говорило и уязвленное самолюбие, и гордость, и желание оправдать себя, свою честь. Генерал как бы завинчивал в нем туго, доотказа пружину самолюбия и гордости, которая должна была развернуться в решающий час боевой жизни командира полка. И теперь этот час пришел. Ставя перед Мамаевым задачу выйти во фланг противника, генерал сказал:
— Вы постучитесь к немцам с черного хода. Вашим соседом слева будет Лапин, да и то в четырех километрах, а справа у вас будет наш старый знакомый - немецкая горно-стрелковая, с которой нам надо свести окончательный счет...
На рассвете Мамаев пришел на командный пункт дивизии доложить Лубинскому, что всё готово к броску полка. Лубинский и находившийся тут же сосед, генерал гвардейской дивизии, невольно залюбовались - молодцеватой выправкой Мамаева. Всё на нем было пригнано тщательно и аккуратно, точно он собирался на парад, а между тем ему предстояла тяжелая задача — войти в грязные плавни и атаковать немцев с фланга. Соседи переглянулись. Когда Мамаев ушел, гвардейский генерал сказал:
— Хо-рош!
— А как же иначе, — сказал командир горно-стрелковой дивизии. — Офицер, — он со смаком произнес это слово, — офицер Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И, как говорится, с огоньком!
Мамаев услышал смех, голос своего генерала. Он почувствовал, что о нем говорят что-то хорошее, и, улыбнувшись, стремительно сбежал вниз. С этой улыбкой он пришел на свой командный пункт, и в течение всего утра и позже, в полдень, в критическую минуту боя, сухой и чопорный начальник штаба ловил на его молодом, обветренном лице отблеск этой улыбки. В бой, от которого, как ему казалось, зависела его дальнейшая судьба, Мамаев вкладывал весь свой ум, всю свою волю, всю молодость свою. Двигаясь в центре построенного уступом полка и отдавая приказания, он всё ставил на карту: свое я, свой командирский престиж, честь и достоинство.
В самый острый момент боя, когда Мамаев вышел на фланг и «постучался» к немцам с черного хода, ему страшно захотелось услышать голос генерала. И когда тот позвонил и вызвал его на провод, Мамаев, потный, разгоряченный, почти вырвал из рук телефониста трубку.
— Ну, как живем, Фортуна?—спросил генерал.
— Живем по обстановке, — скромно сказал Мамаев, точно и правдиво рисуя ход действий полка.
— Вот, видите, — сказал генерал, и голос его загремел в трубке: — Я знал, что это у вас выйдет. Ведь чистые сапоги вдвое быстрее ходят... Правда?.. (Борис ГАЛИН)
Поражаешься их удивительному умению «улавливать жизнь», писать историю своего времени, путешествуя с ними в романтику героического прошлого нашей страны, где живая связь этого прошлого с нашими днями - пульсирует.
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Президентскими грантами, мы продолжаем публикации проекта "День в день 80 лет назад". Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1943 год. Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.