Одной из самых популярных тем Historiografia Carolina в XX в. стал вопрос о том, руководствовался ли Карл V при проведении в жизнь своей политики какой-либо глобальной политической программой. Предпосылкой к постановке этого вопроса послужило изучение деятельности Меркурино де Гаттинары, который рассматривался историками XIX в. лишь в качестве одного из министров императора, но с появлением в конце XIX — начале XX вв. работ Г. Кларетты и К. Борнате историческое значение фигуры канцлера подверглось переоценке. После выхода в свет исследований К. Бранди и П. Рассова по проблеме формирования имперской идеи Гаттинара стал рассматриваться как поборник объединения христианского мира под властью одного правителя, почерпнутой из трактата Данте Алигьери “Монархия”. Р. Менендес-Пидаль в очерке “Имперская идея Карла V” акцентировавший внимание на том, что он был императором не только в Европе, но и в Америке, сформулировал альтернативную схему генезиса имперской идеи, атрибутировав ее разработку Педро Руису де ла Мота, после смерти которого эстафету приняли секретарь императора Альфонсо де Вальдес и хронист Антонио де Гевара[1]. Впрочем, высказывались и противоположные мнения. Например, Ф. Бродель считал, что поступки императора были обусловлены влиянием событий в той же степени, что и влиянием его советников, от которого он дистанцировался лишь в зрелые годы, поэтому претензия на точное определение имперской идеи Карла V является пустым спором историков[2]. Сходного суждения придерживается и Дж. Линч, отмечающий, что «на практике, Карл V никогда не рассматривал все те аспекты, которые являются проявлением имперской политики, ни устанавливал систему приоритетов, которая могла бы содержаться в его словах. Несомненно то, что ему досаждали лишние заботы, многие из которых противоречили друг другу, для того чтобы он мог обратить внимание на каждое из них и интегрировать их во взаимосвязанную программу»[3]. Так как детальный анализ этого вопроса привел бы к чрезмерному отягошению текста историографическими экскурсами, мы ограничимся здесь лишь изложением некоторых наблюдений.
В 1536 г., выступая перед кардинальской коллегией в Риме, Карл V отрицал, что желает «быть всемирным монархом», но это не мешало ему, как главе Священной Римской империи, брать на себя заботу о «благе христианского мира», о чем, судя по его письмам и заявлениям, он помышлял после своего избрания «римским королем» в 1519 г. и после победы над Франциском I в 1525 г., во время конфликта с Климентом VIIв 1526 г. и накануне коронации императорской короной в 1530 г., после изгнания турецкого султана из Австрии в 1532 г., взятия Туниса в 1535 г/, накануне войны с протестантами в 1546 г. и при отречении от власти в 1555 году, — то есть, на протяжении всего правления. Таким образом, идеологической константой политики Карла Vявлялось представление о формальном лидерстве в христианском мире в качестве императора Священной Римской империи, сложившиеся в предшествующую эпоху.
Получение Карлом императорского титула позволяет объяснить и формирование концепции Гаттинары, меморандум которого, где проводилась параллель с империей Карла Великого и обосновывалась идея «универсальной монархии», был написан после его избрания летом 1519 г., и формирование концепции Педро Руиса де ла Моты, которая была обоснована на кортесах в Сантьяго де Компостела весной 1520 г., где Карл представлен наследником римских императоров Траяна, Адриана и Феодосия I, которые вели происхождение из Испании[4]. Эта трактовка придала имперской идее «национальный» колорит, заставляя обратить внимание на то, что именно к «национальным» чувствам немецких князей весной 1519 г. апеллировал граф Нассау, представляя Карла в качестве кандидата на имперских выборах. Гаттинара также не был свободен от «национальных» симпатий, отстаивая необходимость сотрудничества с князьями Италии. Антагонизм между «универсальной» династической идеей и «идеалом национальных государств», сопровождавшим императора на протяжении всей жизни, признавал и К. Бранди[5].
Ряд важных решений, как, например, участие в имперских выборах или начало войны со Шмалькальденским союзом Карл мотивировал интересами дома Габсбургов. Именно благодаря династическому фактору сложились не только предпосылки к образованию империи Карла, но и стало возможным эффективное управление ею, осуществлявшиеся Маргаритой Австрийской и Марией Венгерской в Нидерландах, Фердинандом в Германии, Филиппом, Марией, Максимилианом и Хуаной в Испании. Именно к укреплению сотрудничества внутри династии призывал Карл Филиппа. Именно кризис в отношениях с Фердинандом послужил одной из причин того, что Карл был вынужден отказаться от намерения передать сыну империю целиком и приступить к ее раздроблению. Именно династическими интересами Карл обосновывал претензии к Франциску I. Однако политика вносила коррективы в династические интересы императора. Карл заставил французского короля уступить права на герцогство Бургундию в 1526 г., но так и не добился его передачи, фактически отказавшись от реализации этих прав через три года. Два десятилетия спустя, в 1548 г., он уже не советовал сыну начинать войну за возвращение Бургундского герцогства, а использовать династические права на него как инструмент для давления на Францию. Противоположная метаморфоза произошла с Миланом, который Карл то рассматривал как разменную монету в переговорах с французами, то желал сохранить за своим сыном вместе с отнятой у дома Фарнезе Пьяченцей. То, что в 1540 г. император предложил Франциску Iв приданое за своей дочерью Нидерланды вместо Милана свидетельствует, что консолидация патримониальных земель не являлась для Карла приоритетом, как и то, что в 1521 – 1522 гг. он уступил Фердинанду наследственные земли в Австрии. Карл мог действовать и наоборот, отдавая наследственным землям приоритет перед приобретенными владениями, как в 1545 г., когда император хотел отдать Карлу Орлеанскому Милан вместо Нидерландов, или с притязаниями на «Гельдернское наследство», которое он отказался уступить Вильгельму де Ла Марку. Но вряд ли будет преувеличением сказать, что приоритетной для Карла Vвсе же была роль лидера христианского мира, а роль главы «Австрийского дома» и собирателя наследственных земель оставалась второстепенной. В случае необходимости император мог пренебречь династическими интересами, как, например, сделал это в начале 1547 г., сохранив у власти в Вюртемберге протестантского герцога Ульриха в ущерб своему брату Фердинанду. Усиление династического фактора в политике Карла произошло в конце 1540-х гг., когда император стал прилагать усилия к тому, чтобы сохранить и Милан и Нидерланды, а позже титул «короля римлян» и императорскую корону за Филиппом, продлив существование сконструированной им империи, однако был вынужден постепенно расстаться с этой иллюзией.
Имперская идея Карла Vносила «евроцентристский» характер, хотя покоритель Мексики Эрнан Кортес писал ему, что титул императора вновь завоеванных земель является не менее почетным, чем титул императора Священной Римской империи[6], что послужило Р. Менендесу Пидалю основанием для того, чтобы считать Карла императором не только Старого, но и Нового Света.
[1] Menendez Pidal R. Idea imperial de Carlos V // Revista Cubana. 1937. X. №28–30.
[2] Braudel F. Carlos V y Felipe II. Madrid, 2000. P. 34–40.
[3] Lynch J. Los Austrias 1516–1700. Barcelona, 2005. P. 88.
[4] По утверждению Х. Томаса составителем речи, произнесенной Педро Руисом де ла Мотой в Сантьяго де Компостела был лейб-медик Карла V Лодовико Марлиано, близкий по своим убеждениям к Гаттинаре (Томас Х. Подъем Испанской империи. Реки золота. М., 2015. C. 501) и, вероятно, бывший автором рыцарского девиза императора Plus ultra (Kohler A. Carlo V. Roma, 2006. P. 77–78).
[5] Brandi K. Carlo V. Torino, 2008. P. 79.
[6] Cartas y relaciones de Hernan Cortes al Emperador Carlos V (Ed. P. Gayangos). Paris, 1866. P. 51.