Бабушка была просто прелесть – улыбчивая, аккуратная. Переступила порог редакционного кабинета с палочкой и сразу сказала:
- Детки, хотела кому-нибудь частушки показать. Не сама, так пусть люди поют, – и извинительным тоном добавила: – Вы уж простите, баба я простая, незавидная.
Насчет незавидности Александра Николаевна (так ее звали) лукавила. Была очень располагающим к себе человеком, в свои тогдашние 78 и обаятельной, и приятной в общении. Тем более, что жизнь прожила богатую, было что вспомнить и поучиться у нее было чему. Прежде всего, оптимизму.
- По имени-отчеству меня только в конторе зовут, – упредила мое обращение. – Для всех в деревне, где живу, я баба Шура. Зовите меня так, мне привычнее.
А начали разговор, ясное дело, с песен. Женщина вспомнила свою любимую «Зялёны гаёчак», о матери, которую дети не пустили на порог, и тут же уточнила:
- Не про меня песня. У меня дочка золотая. Купила вот палас, расстелила и не дает мне разуться. Дескать, ходи, мама, в обуви, ты заслужила.
Я слушала, как скороговоркой или, скорее, песней лилась ее речь, и думала, что такие вот бабушки – целая эпоха, чья простая, обычная жизнь вместила столько событий!
Сама баба Шура была орловская, из веселой деревни, где шагу не ступали без песни. И мама пела, и дети:
- В погоду работали, в дождь веселились.
Школьницей собирала колоски с ровесниками и обязательно под песню. А когда услышала Мордасову с ее частушками, влюбилась в этот жанр навсегда. Позже, в самодеятельности, именно частушки стали ее коньком. Выступала со сцены всегда на бис.
Бабе Шуре выпало пережить войну. Вместе со всей деревней ее дважды пытались сжечь – не сгорела! В послевоенную бескормицу питались гнилой картошкой:
- И ничего, детка, здоровыми были. Зато теперь еда такая хорошая, а желудки у людей больные.
К счастью, в лихолетье семья уцелела, отец вернулся с фронта. Позже увез всех в Калининградскую область, где для Шурочки начались жизненные университеты. Приняла группу немецких коров и аж восемнадцать лет работала дояркой, не в силах расстаться со своими рогулями. А ведь доила вручную!
Здесь к ней пришла любовь. Острая на язычок даже в своем зрелом возрасте, рассказывала:
- Подоили коров, видим – три солдата с котелками чешут за молоком. Один мне: «Здравствуй, курносая!», а я в ответ: «Здравствуй, длинноносый!». Обиделся, мол, совсем не длинноносый. «Так и у меня порода такая – курносых, я породистая».
Попросил парень молока продать, а она, Шурочка, вскинулась:
- Не продаю! Пей прямо из бидона, а еще и котелок налью.
Стояли солдаты, уходить не хотели. Пожилая доярка (мамка для семи молоденьких доярок) с улыбкой спросила:
- Неужто, парни, никто из моих девчонок не понравился?
Тот самый «длинноносый» не удержался, на Шуру показал:
- Она мне понравилась, крикливая, норовистая.
А женщина в ответ:
- Пусть кричит, не обращай внимания, у нее душа добрая.
Но понадобилось еще много времени, чтобы Шура привыкла к Ивану, так звали солдатика, и его заботе. Подкармливал семью армейскими продуктами, а она не принимала, выбрасывала их ему вслед. Характер! Только когда серьезно заболела мать, стала более покладистой.
Родила Ивану деток, переехала с ним на родину, в Беларусь, и четырнадцать лет жила со свекровью:
- Очень хорошо мне было, никто никогда не обидел.
Но когда открылись регулярные авиарейсы на Калининград, на крыльях в прямом и переносном смысле полетела с дочерью туда, где прошла молодость, где остались дорогие сердцу могилы – пятерых братьев и родителей.
Старость встретила в белорусской деревне, в уважении окружающих. Старость – если говорить о теле, а душа у нее совсем не состарилась. Я полистала тетрадку, исписанную неровным почерком, и в этом убедилась. Вот частушка за частушкой:
Мой миленок – летчик,
Я его невеста,
А как сели в самолет –
Самолет ни с места.
Или:
Ай, подружка дорогая,
У нас миленький один,
Ты ревнуешь, я ревную -
Давай его продадим.
Уже уходя, баба Шура сказала:
- Я песни люблю, плАчу и себя ими лечу, и вы лечитесь. Пойте и веселитесь!
Может, прислушаемся? А то мы точно, петь перестали.