Обстановка во время институтского перерыва стала томной, одновременно напоминая великосветский девичник и рассказывание страшилок в пионерском лагере. Столик Мальцева и Скалкиной был облеплен со всех сторон благодарными слушателями.
- Моя мама, - начала Скалкина, – имела привычку встречаться с двумя своими институтскими подругами в Александровском саду, весной, когда зацветала сирень…
- Романтика, – закатил глаза профессор Водопьянов. Но там, наверху, оказались такие кустистые брови, что он быстро прикатил их обратно.
- Да, каждый год встречались, – продолжила Диана. – А одна из ее приятельниц была дама очень хозяйственная, она работала на заводе. Да и времена были, вы помните, какие…
Те, кто помнил какраньшие времена, непроизвольно насупились.
- И вот она взяла с работы домой для ремонта какую-то такую большую круглую штуку, которой, вроде бы, резьбу нарезают…
- Это плашка называется, – авторитетно пробасил кандидат наук Шипельбаум, который в своей бурной молодости слесарил. – Здоровая такая штука, тяжеленная. Вот это женщина!
- Да… И поскольку она ехала на встречу с работы, то взяла ее с собой. И вот гуляют они вдоль сада, как обычно. Но только им все время мерещится, что за ними следят. То влюбленные на лавочке за ними смотрят, то студенты с мороженым приглядывают. Даже дети на экскурсии! Ну просто, паранойя какая-то.
- Рассеянный, влюбленный приват-доцент мается на лестнице, – обронил Мальцев. Водопьянов с Шипельбаумом понимающе переглянулись.
- Возможно, он тоже, – сказала Скалкина. – Но все окончательно выяснилось, когда они решили выкопать сирень…
- Всю? – хором спросили окружающие столики.
- Нет, отросток один. Деловой подруге очень понравился сорт красной махровой сирени и она решила его размножить. На дачу себе.
- Вот это женщина! – снова восхитился Шипельбаум. – С плашкой, да еще сирень тащить с Красной площади!
- Да. А вторая подруга мамы была походница, и у нее всегда были при себе разные нужные предметы. Например, длинная алюминиевая проволока в сумочке…
Все выжидающе уставились на ценителя запасливых женщин кандидата Шипельбаума. Но тот, выражая уже крайнюю степень восторга, только беспомощно развел руками.
- И когда они этой длинной проволокой начали ковырять землю и рыхлить сирень у Кремлевской стены, вот тогда к ним и побежали. От лавочек, от киосков, от касс – отовсюду. В мгновенье ока набежала целая толпа. Она окружила маму и ее подруг. Потом пришел какой-то их главный, очень быстро осмотрел плашку и проволоку и всех отпустил. А маме и женщинам так нахамил, что оставаться там уже не хотелось. После все его сотрудники так же быстро разошлись по саду, растворились и занялись своими делами. А подруги и мама ушли, конечно.
- Что же он им, все-таки, сказал? – пискнул кто-то от соседнего столика.
- Ой, даже не хочется говорить. Ладно. «Тетки дуры, – сказал, – идите отсюда и вперед соображайте, где и с чем гуляете».
- М-да… – вынес вердикт Водопьянов. – Справедливо, но… Неприятненько.
И тут Афанасий вдруг вспомнил. Его просто поразило воспоминанием – правильно об этом в романах пишут. В мельчайших деталях он вспомнил и кирпичную частично осыпавшуюся красную стену. И яркое апрельское солнце, оглушительный бой часов и свой невероятно подымающейся детский восторг. И он, распираемый этим огромным восторгом, бежит быстрее ветра – прямо в интригующую темноту Спасских ворот. Ведь туда же нельзя!..
Сапоги, вокруг сапоги, топот нескольких ног… И светлое лицо мамы на том конце темной арки. Но она почему-то плачет, виновато кивает и тянет к нему руки…
Мальцев вспомнил, как в возрасте трех лет убежал в особо охраняемую кремлевскую башню, туда, куда никому нельзя, а могут заезжать только важные черные машины. Это происшествие давно стало семейной легендой. Ловили его долго – Мальцев резвый был бутуз. Когда запыхавшейся охранник притащил его матери, он был рассержен и строго выговаривал лучше следить за сыном.
С тех пор Красную площадь Мальцев не любил.
