Один из постулатов моей теория везения - наши предки за нами следят и помогают из тонкого мира. И забота о памяти предыдущих поколений – составная часть жизненного успеха. Мы – им, а они – нам. (Не претендую на истинность постулата, но говорю, как чувствую).
И закрыть гештальт Рода – внести большую лепту в общеродовую копилку. И неожиданно мне выпала такая привилегия.
Начну историю издалека. Среди семейных преданий есть одно, к которому я часто мысленно возвращался, но ничего и не делал, чтобы узнать подробности. Эта заноза сидела в теле.
У моего деда была любимая тетя – «тетка Шура». Для нашей большой семьи она стала одним из столпов: можно сказать метафорически - через нее проходил главный силовой кабель Рода. Все окружающие так же ощущали, несмотря на ее слепоту и нужду в помощи. Я не стал исключением. Когда ее хоронили, мой подростковый нигилизм (мне было пятнадцать) не помешал осознать уход Эпохи.
Откуда же такая сила? Точно ответить пока не смогу. Возможно, потому, что тетка прожила девяносто восемь лет (рекорд семьи), стала связующим звеном от дореволюционной жизни к современной. Возможно, часть ее материального наследства (квартира, антикварная мебель) сохранилась в семье до сих пор. Но, думаю, не это главное. Одна из версий – силовой кабель тянется от ее мужа Александра Ананьевича Добрускина. Он первым в нашей семье получил высшее образование, окончил Петербургский Политехнический институт и стал преподавателем. (Забегая вперед, скажу, что в каждом поколении кто-то в семье заканчивал этот вуз: дед, мама, я, мой сын). Тогда же в 1903-ем году они (Александр + Александра) и поженились. Все лихолетье (Первая Мировая, две революции, Гражданская война) семья Добрускиных жила в Петрограде. К ним, как появилась возможность перемещаться по стране, из Украины прикатил мой будущий дед. На тот момент он слыл в семье молодым, двадцатилетним шалопаем, не обремененным жгучим желанием учиться. А.А. выставил племяннику жены ультиматум: «Или ты берешься за ум и поступаешь в Политех на строительный факультет, и тогда я разрешу жить и столоваться в нашей квартире или проваливай обратно». Дед высказался, мол, он собирался стать юристом, но ультиматум пришлось принять. Жилье в шикарной профессорской квартире в престижном районе Петербурга никто бы другой ему не предложил. Добрускин попросил профессора Галеркина присмотреть за молодым человеком. И этот союз стал успешным. Дед был талантлив по природе, он быстро разобрался в строительной механике и выбился в передовые инженеры. Галеркин не мог не нарадоваться на ученика. Вот только дед все никак не мог защитить диплом - некогда ему было! Молодая советская республика загрузила его так называемыми «халтурами» - расчетами строительных конструкций. Строили в двадцатые годы много, а толковых инженеров раз-два и обчелся. В конце концов, Галеркин устал ждать и принес деду диплом на дом. Но это другая история: сорри, меня унесло немного в сторону от главной линии.
Добрускин делал свою карьеру – защитил кандидатскую диссертацию, издавал книги по железо-бетонным конструкциям, стал не только профессором Политеха, но и заведующим кафедрой. Поработал старшим производителем работ при строительстве первенца ГОЭЛРО – Волховской ГЭС. При этом его хобби находилось далеко от бетонных конструкций – он коллекционировал живопись. И картины собирал не всякие, а серьезных художников. Как можно понять из переписки, попавшей в интернет (письмо было напечатано еще в 1940-ом году в одном искусствоведческом журнале, недавно, видимо, оцифрованном), в его коллекции висел портрет руки Репина. А полотно Константина Коровина сохранялось в семье еще в шестидесятые годы (ее, висевшую на стене, я смутно помню из детства). С советской властью конфликтов у А.А. не было (иного ни в интернете, ни в семейных приданиях не упоминается).
Началась Отечественная война. Семью он отправил в эвакуацию, а сам остался в Ленинграде. Из писем, сохранившихся в архиве тетки Шуры, ясно, что он встретил блокадные сложности с открытым забралом: переоборудовал квартиру в маленькую крепость, сгруппировав все необходимое не кухню, рядом с плитой, обдумал как экономить силы на дорогу до работы и обратно. А.А. продолжал преподавать в Политехе, получал там талоны на паек и дописывал докторскую диссертацию. В его письмах подробно описан быт. Мне их интересно читать, потому что их писал предок. Но, по большому счету, его быт похож на жизнь большинства ленинградцев. Здесь приведу только отрывок из одного письма с сильными словами про альма-матер.
«Моя дорогая, горячо любимая Шурочка, вчера исполнилось три месяца, как мы расстались с тобою. Но как ни тяжела эта затянувшаяся разлука, как ни тоскливо
мне бывает без тебя, я ни на минуту не раскаиваюсь в том, что убедил тебя уехать из Ленинграда и что, с другой стороны, не отделил себя от своего института. Невзгоды и тяготы, выпавшие на нашу ленинградскую долю, в том числе и бытовые, не оказывают никакого влияния на мое настроение, но, конечно, были бы непосильны для тебя. Что касается того, что я не ушел из института и не уехал из Ленинграда, чтобы устроиться на работе где-нибудь,— играли здесь роль, конечно, не соображения о заработке: его я, несомненно, мог бы иметь и в другом месте. Но для меня, как и для подавляющего большинства нашей профессуры, Институт — это знамя, овеянное славою лучшего рассадника технической науки в СССР и одного из лучших в мире. Я затратил много энергии, чтобы получить почетное право быть среди несущих это знамя и отказаться от этого права я считал и считаю несовместимым с достоинством как профессора. И как когда-то гордостью моего труда был Волховстрой, так теперь ею является Лен. Политехнический ин-т, в развитии и славе которого есть и моя, пусть скромная, но полная энтузиазма, лепта. Жизнь в Ин-те идет в рамках возможностей, даваемых военной обстановкой, так как студенты одновременно с учебой работают на оборонительных работах, многие преподаватели также. Я сам делал и сдал научную работу по оборонительной тематике. В настоящее время я вплотную занялся делом своей докторской диссертации, и если обстановка будет благодушествовать, может быть еще в текущем году буду ее защищать».
Диссертацию он написал, но защититься не довелось. Весной 1942-го года для сохранения ленинградского студенчества началась эвакуация Политехнического института в Тбилиси. А.А. описывает тяготы переезда. Их эшелон остановился в Пятигорске. Там им дали три месяца, чтобы восстановить силы, подлечиться минеральной водой и лечебными грязями. И это оказалось роковой ошибкой. Девятого августа 1942-го в Пятигорск вошли немцы. А.А. не стал прятаться, чтобы не подставлять местных жителей за сокрытие еврея…
Когда известие о гибели мужа дошло до тетки Шуры (пришло письмо от спасшихся коллег), она заперлась в комнате, долго не выходила. Когда соседи решились войти, то увидели ее сидевшую перед зеркалами, завешанными черной вуалью, с белыми, поседевшими в одночасье волосами. У тетки Шуры были три трагедии в жизни: Всевышний не дал ей детей, гибель мужа и слепота, которая началась в тот миг перед завешенными зеркалами. Тогда же она поняла, что найти могилу А.А. ей никогда будет не суждено. Мне рассказала эту историю бабушка спустя десятилетия с безнадежным вздохом.
После войны тетка Шура прожила тридцать три года в семье племянницы, постепенно распродавая коллекцию мужа (за бесценок, как я теперь понимаю) и с поддержкой моего деда.
Перенесемся в наше время. Мне еще с детства врачи прописали посещать курорты с минеральными источниками раз в пять лет. В апреле этого года истекла очередная пятилетка: в этот раз я выбрал Ессентуки. Кто жил на курортах – знает нехитрый распорядок: источник – еда – прогулка. И так по кругу три раза в день. Я много гулял, ездил по окрестностям. В том числе решил посетить Некрополь в Пятигорске, где наряду с первоначальной могилой Лермонтова, есть большой памятник захороненным бойцам кавказского фронта советских времен. Я помню мантру про невозможность найти захоронение А.А. – пусть посещение Некрополя будет считаться символическим приходом на его могилу. И перед выходом на электричку я лезу в интернет. И вдруг читаю, что, оказывается, известно место массового расстрела в сентябре 1942-го года. Немцы собрали всех выловленных евреев с Пятигорска, Ессентуков и Кисловодска, отвезли их на задворки стекольного завода в Минеральные Воды, там расстреляли. В братской могиле лежит более 7500 человек. Среди захороненных – и местные евреи, и беженцы из Ленинграда. Сейчас на месте гибели воздвигли мемориал. Во как! Так, значит, с очень большой вероятностью профессор Добрускин покоится именно там. Я срочно переигрываю план и еду на «Ласточке» до Минвод. Пять километров пешком по проселочной дороге. И вот он, мемориал. Место, как восемьдесят лет назад, пустынное, за забором аэропорта. Впереди бескрайние поля и гора Бештау. Тишина. Ветер гуляет, и раз в пять минут крякает имитатор уток, отпугивающий ворон от взлетной полосы. Самое место, чтобы подумать о бренности бытия. Здесь не один памятник, а три. Первый, самый простой, поставлен в 1943-ем году, второй – в восьмидесятых, и современный из черного мрамора в 2019-ом. Среди тысячи имен, выбитых на мемориале, Александра Ананьевича нет. Но я даже не могу представить, по каким документам можно найти, что именно он был среди расстрелянных. Вряд ли кто-то вел учет беженцев из других городов. Думаю, что та тысяча выявленных имен, это жители Пятигорска-Кисловодска, которых можно найти по местным архивам.
Но я почти уверен, что сила предков меня привела именно на ту могилу, которую семья считала затерянной навсегда. Неужели я закрыл гештальт Рода?! Я еще не до конца осознаю это.