У Санка Ермишкина деток пятеро, и все парни, усядутся за стол лоб ко лбу, Санко сам-то росточку небольшого, худосочный, рябой, но жилистый, топор в его руках не дремлет, а будто играет с утра до вечера, плотник он. Жена его, Катерина, как замуж вышла, не рабатывала, когда ей, не успеет из декрета вынырнуть, глядишь, уж опять с животом.
Жили Ермишкины тяжело, но дружно, домашним хозяйством жили, то поросёнка, то барана завалят, мясо своё, а уж капуста с картохой и подавно. Бывало, задвинет Катерина в печь чугуны, вправо на семью, влево-скотине. Бывает, разложит в обед всем по блюду, а самой остаётся только ложку облизать. Но не худая, нет, не худая она, наоборот, от родов до родов пёрло её, как на дрожжах.
И вот как-то Санко задержался на работе, ферму новую сдавали, к сроку аккурат управились. Председатель комиссию в ресторан повёз, а плотникам ящик бормотухи поставил. А они и этому рады, наплевать, что без закуски. Выпили по стакану, выпили по другому, да и захмелели.
Санко в избу на цыпочках вошёл, чтобы, не дай Бог, Катерину не разбудить. В печку заглянул, чугун стоит. Вытаскивать не стал, засунул в устье голову да начерпал себе блюдо. Уселся за стол, хлеба ломоть отмахнул от каравая, пошевелил ложкой в блюде, выругался незлобливо:
- Вот стервецы, всё мясо вытаскали… Растут…
А утром Катерина спрашивает:
- Санко, ты чего не ел-то? Так голодный и лёг? Там кастрюлька с супом у загнеты стояла…
- Так я из чугуна…
Катерина так и села, поняла, что муженёк поросёнково пойло выхлебал.