(тезисы к дискуссии на «Мастерской дружбы» в ГЭС-2)
Я согласился поговорить на эту тему во многом благодаря тому, что мероприятие называется «мастерская». И тут действительно есть над чем поработать, ведь о дружбе психоанализ можно сказать совсем не говорит, откуда мой первый вопрос: почему?
Ведь вообще-то дружба - это прежде всего связь, имя связи.
А о чём психоанализ? Прежде всего о связях. Но в очень странном и необычном контексте. Фрейд изучал людей, но не как психолог, интересующийся поведением, реакциями и пр., а как врач. Он исследовал, интересовался душевной жизнью людей как живых существ, то есть как наделённых живыми телами. С этим и связано его основное открытие: оказывается, человеческие тела хороши для чего угодно, кроме как для установления связей. Отсюда, собственно, парадокс сексуальности: если говорить о самцах и самках, то их тела словно созданы для того, чтобы создавать пары, но на самом деле не пары, а встречи, длящиеся от нескольких секунд до нескольких часов, в результате которых появляется потомство. И есть гарант этой встречи, получивший в биологии имя инстинкт - заранее установленный природой порядок вещей, гарантирующий встречу сперматозоида с яйцом. Но люди, эти странные говорящие и наделенные телами существа - это вовсе не клетки, не сперматозоиды и не яйца. Что ими движет и почему они встречаются и почему они даже порой устанавливают связи, способные сохраняться многие годы?
И если согласно Фрейду это не инстинкт, то нет ничего природного в этих возникающих между людьми связях. Более того, это можно сформулировать даже так, вместе с Лаканом: человеческое тело - это пролетарий, в марксковском смысле слова, то есть оно полностью лишено средств, обеспечивающих установление связей с другими телами, как телами других говорящих существ.
Отсюда возникла великая пара, о которой так много и говорит психоанализ: пара сексуальности и любви. Здесь сексуальность всегда сохраняет свойство невозможности, ошибки, неудачи, ляпа, просчета, а любовь как раз оказывается тем, что норовит эту ошибку исправить.
Другими словами: если сексуальность оказывается невозможно записать, свести к записи, готовому решению, как у животного, то любовь записать оказывается вполне возможно, она словно стремится к записи (неслучайно некоторые истории любви сводятся к эпистолярному жанру).
Любовь здесь выступает как своего рода лечение, если угодно компенсация: там, где сексуальность терпит неудачу, показывает невозможность связи, туда приходит любовь как то, что эту связь словно восстанавливает.
Еще раз: мы говорим о паре любовь и сексуальность. Отсюда - вечная путаница между любовью и сексуальностью, а иногда и требование: если ты хочешь - то должен любить, или, раз уж ты любишь - то будь любезен и хотеть.
Психоанализ во многом об этом, об этом отсутствии готовых решений, где любовь и сексуальность выступают как своего рода система координат, где одно отсылает к другому, не может существовать без другого, и в тоже время где одно так здорово отличается от другого. (Здесь, чтобы не быть голословным, приведу такой пример: если любовь устраняет отличия, создаёт что-то общее, «одно», целокупное, то сексуальность требует разницы, отличия, инаковости, чуждости.)
Почему я так уже долго говорю об этой паре? Пока нет ни слова о дружбе. Хотя это вроде одно из имен связи между людьми.
Итак попробуем. Можно подумать о том, что любовь генетически предшествует дружбе. Например, говоря о подростковом возрасте, можно упомянуть этот специфический постоянный поиск дружбы. И это не что иное как поиск кого-то подобного, родственной души, «того, кто действительно поймёт». В самом близком и интимном кругу семьи, подросток постепенно начинает чувствовать, распознавать внутри самого себя что-то этому кругу чуждое, радикально инаковое, «гетеро». Посему нужна иная связь, другой другой, способный ответить, отразить это чуждое. Друг в подростничестве - это кто-то подобный мне, тот, кому я доверяю, кому я могу всё сказать не тая, в том числе свои потаённые фантазии.
Так что именно друг, дружеская связь, для подростка становится своего рода проводником, позволяющим покинуть Семейный инцестуозный мир. Он позволяет выйти за родительские границы. И здесь даже дружба, по крайней мере то, что ею называется, соперничает с любовью.
Любовь - это стать вдвоём.
Аристотель говорит, что друг - это тот, делает тебя лучше, он позволяет реализовать себя. То есть согласно Аристотелю друг - это не просто тот, кто, скажем так, всегда отвечает на мои телефонные звонки, а тот, кто предоставляет мне возможность стать лучше.
Так вот, можно спросить, почему бы любви не быть чем-то подобным?
В то же время Агамемнон, вступая в диалог с Аристотелем по этому вопросу, скажет, что дружба - это такая штука, когда само присутствие друга делает саму жизнь более выносимой. То есть вовсе не обязательно это «стать лучше» вовсе необязательны какие-то усилия, главное, что друг - это тот, само присутствие которого делает жизнь более выносимой. Перед лицом этого сложного мира, в котором все плохо и сложно, мы обнаруживаем наш общий маленький мирок, который более пригоден для жизни.
Отсюда ещё один вопрос: почему бы тогда не помечтать о любви, которая бы обладала теми же качествами? Вопреки всем страстям с нею связаными.
Итак, мы можем здесь говорить о близости любви и дружбы, но разве что в том смысле, что дружба нам предлагает скорее идеал, к которому могли бы стремиться любовные отношения.
Но действительно, можно сразу установить различие, сказав что любовь отличает от дружбы присутствием сексуальности, со всеми свойственными ей страстями. В то же время нельзя и дружбе отказать в присутствие в ней чего-то либидинального.
Здесь можно вспомнить странную фразу Фрейда, что тот кто влюблён - уже немного болен, что может показаться странным. Но по крайней мере уж точно подобного нельзя сказать о том, кто нашел друга. Это «уже немного болен» в частности связано с тем, что благодаря как раз сопутствующим страстям, любовь всегда оказывается тем, что пробуждает прошлые боли, страдания, неудачи, травмы и т.д. - то есть по сути собственную хрупкость и несостоятельность. Дружба же не станет источником пробуждения этого всего, то есть она не делает нас такими уязвимыми. В этом - действительное отличие.
Еще раз: не смотря на все то, что приносит с собой любовь, даже то, что она может сделать нас лучше, сильнее и т.д., в ней всегда присутствует то, что желает нас хрупкими, зависимыми, уязвимыми.
Филия и эрос.
Эта пара из греческой философии оказывается наиболее близкой к паре любовь и дружба.
Главная идея любви эроса здесь заключается в нехватке, которую заполняет собой другой. Отсюда зависимость: я не могу существовать без него/неё. Это отличается от филии, от удовольствия радости быть с другим, но без которого я не теряю своего существования.
И тут интересна перспектива перехода одного в другое: если началом отношений допустим был эрос, и соответственно зависимость, невозможность существования без другого и т.д., то далее - возникновение филии, где я уже не нуждаюсь, не зависим в своём бытии от другого, потому что он уже вместе со мной, например потому что мы живем вместе. Если это вдруг оказывается возможным - то мы получаем невероятную близость любви и дружбы.
Ещё вопрос: можно ли подружить эрос и филию? Можно ли одновременно нуждаться в другом и в нём не нуждаться? Можно ли одновременно быть успокоенным присутствием другого, быть в этом общем более комфортном мире, обеспечиваемым дружбой, и в то же самое время сохранять те страсти, которые присущи началу любовной истории? Другими словами: можно ли одновременно испытывать нехватку (эрос) и не испытывать её (филия) при этом не теряя любви?
Далее не развивая эту тему, добавим, что разрешение вопроса становится более проблематичным из-за участия в этой истории сексуальности, требующей в частности неувядаемая страстей и сохранения отличий.
О статусе объекта.
Возможно, это одна из самых перспективных линий рассуждения. И в случае любви, и в случае сексуальности, мы так или иначе помещаем объект в другого и сами так или иначе связаны с объектом, который в нас помещает партнёр. Тут можно сослаться на асимметрию в любви, связанную с местом нехватки и объекта ‘а’, а также на формулы сексуации ХХ Семинара, если говорить о сексуальности. Короче говоря: объект является причиной происходящего и он, если угодно, внутри пары.
Вопрос: каков статус объекта в случае дружбы, где он?
Версия: во-первых, объект может быть внешним. Например, друг может присутствовать, поддерживать вас в сложной любовной истории.
Второе: возможно это самый уместный повод поговорить о сублимации, то есть о том, опять же, что путь влечения может быть окольным, непрямым, что опять же заставляет в частности вернуться к гипотезе о «внешнем» присутствии объекта.
Главный вопрос: к чему вообще это всё? Зачем концептуализировать дружбу? Зачем нам ещё одно имя связи, ещё одна ось координат?
Интересная перспектива, которой в своё время воспользовался Лакан: всерьёз заинтересоваться тем, о чём Фрейд не смог сказать. Так было о женственности: Фрейд выводит, точнее пытается вывести женственность из мужской сексуальности, и Лакан переворачивает перспективу.
Возможно, Фрейд испытывал здесь сложности не только из-за несовершенства того концептуального аппарата, которым он мог воспользоваться, но и по причине его погруженности в доминирующий в эту эпоху патриархальный дискурс.
А нельзя ли совершить подобный трюк и сказать, что Фрейд ограничился парой любовь/сексуальность по той же причине? Что патриархальный дискурс не позволяет усложнения форм социальных связей? Не может ли так называемая «дружба» стать парадигмой той формы связи, которая может стать ответом на вопрос о том, что будет по ту сторону патриархата?
Поищем ответ у самого Фрейда, но не в его теоретических текстах, а в письмах. Я приведу всего две цитаты:
Из переписки Фрейда с пастором Пфистером, его большим другом в ту эпоху:
«Я бы хотел добиться дружбы других людей, подобных вам или Юнгу, или еще некоторых других подобных, но их нет. И, вы знаете, это один из самых приятных фантазмов - вообразить себе, что где-то, без нашего ведома, есть достойные люди, которые разделяют наши взгляды, наши усилия, и что они вдруг - действительно предстают перед нашим взором».
Можно я также вспоминаю текст «Почему война», где Фрейд пишет Эйнштейну как другу, как раз потому что есть общность пацифизма. То есть пытаясь ответить на вопрос «почему война» он, исходя из теоретических воззрений, говорит что она по сути неизбежна (как она, похоже, неизбежна, если мы остаёмся в плену патриархальной цивилизации), но он добавляет, по-дружески, что нам с вами, мне и вам, эстетически чужда война, благодаря нашему культурному коду, отсюда мы друзья и по-своему близки. И добавляет, что возможно войн не будет тогда, когда пацифистов станет достаточно много. То есть феномен дружбы проводит своего рода границу, отделяющую то, что в его глазах и является цивилизацией.