Письмо 37.Кемерово, 03.11.79
Лапушка, моя умница, моя разумница!
Не поверишь, бежал на работу сломя голову и думал — куда бы тебе позвонить. Так соскучился по твоим художественным словам по телефону — одна страсть сжигает и угнетает бренное тело и мозги. И вдруг звонок, да еще из Иркутска — это истинная радость и прекраснейший подарок к празднику. Я тебе очень благодарен за такой подарок.
Ты, именно ты, мой в жизни неожиданный и незаслуженный подарок…
Я, конечно, не король, никогда не стремился им быть, хулиганил и в жизни, и на работе, наживал врагов и недругов. Но работал честно, до упада, в соответствии с собственным пониманием и разумением. И — без подпорок, без блата, без национальной полноценности, в пору жуткого гонения на эскимосов - учился, потом поехал на Север работать, а потом в Сибирь. Исполнилось 20 лет моей жизни в Сибири, хотя по натуре я человек южный, и темперамент у меня итальянский…
Мне показалось, что монолог о жалости касался в большей мере не тебя, а сестры твоей. И — совсем уже другой вопрос об остальных сентенциях. Зачем тебе это принимать на свой счет и думать, что это не искрение слова убежденности твоего партнера по партии, а система дрессировки и хитрого давления на психику? Еще этого нам не хватало, чтобы я придумывал какие-то специальные, достойные СС приемы! Уже только от того, что ты так думаешь, даже сон совершенно пропал. Ты — молодец, достойна порки, но этого ведь произойти не может, так как ты очень далеко…
Нужно быть 100%-ым идиотом, чтобы отказаться от возможности получать от тебя натуральные взбучки. Но и оставаться в долгу тоже плохо, иначе королева перестанет себя чувствовать счастливой. С этим тоже нужно согласиться:
1 Ты всегда думаешь, что , уступая лидеру, ты проявляешь счастливую мудрость. И тогда — тебе на все плевать, пусть все, даже самые близкие, счастливым образом кушают твои страдания так же, как пробуют яд приближенные королевы, дабы — либо умереть с нею, либо страдать вместе желудочными коликами.
Достойно королевы. Но любящая душа, натура возвышенная, не может быть счастливой, когда самый любящий ест с апломбом яд. Дабы разделить участь королевы, но грустно думает, опять же, где взять противоядие. А можно и по-другому…
2. Честность и благородство — две стороны одной и той же медали. Тогда все ясно. Ты, безусловно, честна и благородна. Зачем тогда иметь такую хилую устремленность поддеть своего ближнего за самое больное место? Может быть, некоторая ущемленность заставляет страдать одного больше, чем стремление другого выставить на всеобщее обозрение свою медаль с двух сторон!
Красноярск…. Я таких обид ни от кого не принимал раньше. Но, видимо, не знал, что они вообще существуют. А потому чуть не потерял рассудок от твоих слов, но — пережил их.
Значит, все-таки, я люблю тебя сильнее, чем ты меня. И только смерть может доказать обратное, смерть всем этим плохим чертам характера королевы…
3. Королева настойчиво стремится надеть шляпу. Но ведь шляпа — это антураж, декорация. А любимым — и в шалаше рай! Долой все возможные шляпы, пусть будет так, как оно получается естественным путем. Мы же дали друг другу клятву — быть вместе, зная, какие трудности, горести, невзгоды, шипы и розы лежат на пути к этому.
Нет же, королева хочет иметь право одна, без короля, выбрать себе путь. Может быть и путь одиночества. Разве это честно, разве это благородно, разве (в этой ситуации) это достойно королевы? Отсюда и слова о стенке, об ударении о стенку — для отрезвления!
Нельзя похмелье уничтожить врозь…
Но — я тебе бесконечно, искренне и глубоко (да — глубоко!) люблю. Я оценил твою дружбу, дружбу моей любимой женщины, про которую душа поет счастливым голосом.
Целую (а ты в письмах это делать забываешь) тебя.
Твой Эм.