В прошлый раз мы изложили всю предысторию борьбы алжирского народа за независимость, завершив рассказ эпизодом огромной важности – восстанием 8-17 мая 1945. Значимость его не лежит столько в практической плоскости: по итогам боёв не изменился ни правовой статус колонии, ни материальное положение жителей Алжира и их социальное расслоение, не возникло крупного политического движения, как в Северной Африке, так и в метрополии, не было широкого международного резонанса, сколько в сфере психологии. Настало царство взаимного напряжённого недоверия и ожидания… чего-то. Если до 1945 при прочих равных нельзя было говорить об антагонизме между алжирцами арабо-берберского происхождения и пье-нуар, то теперь его невозможно было не заметить. То же – в отношении к власти, к континентальной Франции, к Парижу. Прежде, хотя особенной любви к французам, конечно, алжирцы не испытывали, говорить о массовом стремлении к независимости тоже явно не приходилось. Как ранее писалось, Алжир здесь сильно уступал многим другим колониям, в том числе и французским. Теперь среди коренных алжирцев желание устранить французов было преобладающим. И не просто так, а всего лучше – отомстив за пролитую кровь и за расстрелянные надежды победного мая.
Но, в то же самое время, несмотря на радикальные перемены в моральном климате, внешне Алжир оставался в период первых послевоенных лет весьма спокойным. Французы продемонстрировали, подавляя восстание, как жестокость, так и эффективность – и никто не знал и не понимал, как именно можно им противостоять. В Алжире с концом войны становилось всё меньше "бесхозного" или плохо лежащего оружия. Уже в 1945, после того, как фактом стало освобождение континентальной Франции и образование там легитимных органов власти, начало стремительно снижаться влияние англичан и американцев на принадлежащие ей североафриканские территории. Да и в принципе им было не очень интересно поддерживать какие-то разрозненные, сами в себе не определившиеся группы инсургентов против собственного союзника.
На легальном политическом поле царил разброд. Официально платформой продолжал оставаться Манифест 1944, где ни слова не говорится о независимости. В 1946 году оформляется наиболее крупная партия, которая так и называется - «Демократическим союзом Алжирского манифеста». Французы демонстративно не замечали ни её самой, ни её требований, а для видевших кровь и трупы демонстрантов и повстанцев требования Манифеста уже были, очевидно, недостаточно решительными и радикальными. Независимость – вот что им нужно! Но как, как её получить!? Только одним путём – вооружённой борьбой! В период 1945-1947 в Алжире появляется множество вооружённых подпольных групп. Вот только каждая из них в отдельности имела совершенно ничтожную численность, состоя, как правило, из круга лично знающих друг друга товарищей. Отсутствовала внятная идейная платформа – не то что общая, для всего национально-освободительного движения, но и в отдельных организациях, которая предлагала бы нечто более содержательное, чем просто бить французов. Не было координации. Не было ровно никакого опыта – великой удачей оказывалось если в числе членов подпольной группы был хоть один боец, прошедший через сражения Второй мировой. Не удивительно, что французы справлялись с подобными диверсантами и герильяс с лёгкостью.
Постепенно, по мере того, как другие группы ликвидировались противником, или распадались сами, начали выделяться более успешные и толковые. Крупнейшей из них стала так называемая «Специальная организация», или СО. Теоретически это было вооружённое крыло Движения за торжество демократических свобод. В реальности СО действовала практически полностью независимо. В первую очередь её отличала от других более тщательная конспирация. Так, автор этих строк так и не сумел точно установить дату её создания – в разных местах встречается с практически одинаковой частотой как 1946, так и 1947 год. Во-вторых, не пытаясь создавать каких-то зон контроля, бойцы СО действовали в городах, причём всё более уходя в своих методах в сторону откровенного террора. Иными словами, целью чаще становились не военные и политические, но гражданские цели. И это будет одной из характерных черт всей Алжирской войны. Наиболее умные из борцов за независимость достаточно быстро смекнули, что Алжир – особая колония для Франции потому, что в ней как нигде много белых. И пока они здесь, в Африке, деколонизации страны не будет. А, даже если она и случится, то коренных алжирцев ждёт судьба чернокожих в Южноафриканском Союзе (с 1961 – ЮАР), где местные белые в целом были сторонниками гораздо более жестких мер и куда более твёрдого разделения населения по расовому признаку, по сравнению с администрацией, назначаемой метрополией. Победа наступит тогда, когда пье-нуар будут вынуждены уехать. А, чтобы это случилось, их жизнь должна стать невыносимой. Никто не должен ощущать себя в безопасности.
В то же время с другой стороны, чем дальше, тем больше, по мере развития конфликта, французы, видя, что в военном отношении они неизмеримо сильнее подпольщиков, но проблема в том, что им невозможно навязать открытого боя, поймать их, начнут применять широкие и разнообразные карательные меры против социальной базы алжирских инсургентов, против тех, кто кормит, кто укрывает, кто оказывает содействие. Иными словами, опять же против некомбатантов. Не удивительно, что под конец войны ожесточение с обеих сторон достигнет предела.
Но вернёмся к хронологическому изложению. Несмотря на некоторый прогресс в борьбе после формирования СО, в общем и целом её масштаб оставался незначительным. Массы было очень тяжело вовлекать без ущерба для скрытности, а это в свою очередь приводило к мгновенным и тяжёлым последствиям. Французы чувствовали себя в Алжире вполне уверенно – и в частности они, как уже было сказано выше, полностью игнорировали даже программу Демократического союза Манифеста, не говоря уже про нечто более серьёзное и глубокое. В 1947 году, не совещаясь и не советуясь ни с кем, сверху колониальная администрация спустила пакет реформ, которые, теоретически, должны были окончательно умиротворить алжирцев. Что там содержалось? Сам документ именовался Органический статут, в соответствии с которым Алжир объявлялся группой департаментов с собственным гражданством и финансовой автономией. Количество департаментов увеличивалось до 3-х. Статут предусматривал создание Алжирского собрания в количестве 120 депутатов (при этом в нем должны были участвовать представители европейцев и мусульман), предоставление полного французского гражданства 30 000 мусульман, которых сочтут отвечающими определённым образовательным и гражданским требованиям, а также удовлетворение ряда частных претензий мусульманской общины.
Невооружённым глазом видно, что это – минимум, в чём-то даже почти издевательский. Так, Алжирское собрание, которое по своему названию теоретически должно было создавать иллюзию некоего подобия парламента, в действительности и близко им не являлось. Франция, которая со времён Великой своей Революции была строго и единственно унитарным государством, и не думала переходить к федерализму ради вышеозначенных трёх департаментов, алжирская финансовая автономия была в значительной мере липой, наконец, по-прежнему сохранялась – и со всем надлежащим объёмом полномочий, должность генерал-губернатора Алжира. Бесспорно то, что Статут не то что не погасил разгорающийся огонь национального чувства алжирцев, но плеснул на тлеющие угли бензина. Однако открыто пламя пока ещё не вырывалось. В успех при столкновении с французами верили немногие. В 1949 году сеть СО была частично вскрыта, целый ряд боевиков был арестован. Полностью уничтожить Специальную организацию французам не удалось – оставшаяся на свободе часть продолжила свою деятельность, а возглавил её с этого момента в будущем ставший знаменитым Ахмед бен Белла, который, по-видимому, стал главным, прежде всего, в силу наличия у него военного опыта – в годы Второй мировой он служил сержантом во французской армии. Тем не менее, удар по вооружённому подполью вышел довольно сильным. Оправлялось оно от него почти четыре года, до 1953, когда начался имевший огромную важность процесс постепенной интеграции разрозненных сил атифранцузского сопротивления воедино. В частности в 1953 году Специальная организация объединилась с вооружёнными отрядами Демократического союза Алжирского манифеста. Позднее, в 1954, именно на этой базе возникнет ФНО – Фронт национального освобождения, который и станет основным действующим лицом на всё время войны.
На какой почве шло объединение? Самым важным фактором была возможность подключиться к каналу получения помощи из-за рубежа. Уже на стадии соединения СО и ДСАМ руководящий центр новосозданной структуры находился в Египте и Тунисе. И вот вам – одна из очень важных причин для развёртывания с 1954 года Войны в Алжире. Со времён Восстания мая 1945 мир очень сильно поменялся. В упомянутом Тунисе начиная с 1952 уже шло вооруженное восстание – и по ряду косвенных признаков было ясно, что французы скоро засобираются уходить. В Египте в 1952 пришли к власти Свободные офицеры – Насер в том числе. Франция воевала – и без особенных успехов – в Юго-Восточной Азии. В 1949 французы вступили в НАТО. Расчёт Сталина на то, что Франции, которую ради этого и возвысили формально до статуса одной из основных держав-победительниц, удастся сделаться пусть неравнозначным, но противовесом англосаксонскому влиянию в Западном мире, не оправдался. Де Голль мог бы повести страну по этому пути – но он не правил. Примерно в это же время стало понятно, что едва ли в ближайшее время к власти в стране, несмотря на весьма значительную популярность, сможет прийти Французская коммунистическая партия. Соответственно для руководства СССР стало актуальной задачей добиться ослабления Франции как одного из ключевых потенциальных противников, а в частности – максимально ослабить французские силы в Европе в контексте возможной схватки НАТО и ещё не сформированной официально, но уже вполне просматриваемой реально ОВД. Один из возможных вариантов здесь – максимальное сковывание их в колониях. В том числе – в Алжире. Весьма примечательный факт – о том, что с определённого момента мы стали помогать борцам за независимость, в частности ФНО, известно уже довольно давно. Но вот найти подробности оказалось крайне трудной задачей. Почти везде – одни общие фразы. Но примем как данность – в середине 1950-х СССР будет, хотя и в умеренных масштабах и через посредников, помогать алжирским повстанцам решать ключевую проблему – вооружения.
В то же время, ни в коем случае нельзя говорить о ФНО как об организации просоветской. Но какой же она была? Здесь нужно внести окончательную ясность в вопрос о том, что же вызвало её к жизни. Официально ФНО был создан 1 ноября 1954 года. И в том же году произошло два очень важных события – поражение Франции в сражении при Дьенбьенфу, а также заключение при участии министров иностранных дел СССР, КНР, Великобритании, США и Франции комплекса договорённостей, получивших название Женевских, по итогам которых, хотя и с некоторыми условиями, была признана независимость бывших французских владений в Юго-Восточной Азии. Для алжирцев это было самым настоящим маяком надежды. Причём очень четко коррелировавших с их случаем. Нельзя сказать, что вооруженные силы Франции в целом потерпели во Вьетнаме поражение, тем более, что они были разгромлены и принуждены к капитуляции. Но, как оказалось, этого вовсе и не требуется. Достаточно добиться всего двух вещей: сделать войну настолько, насколько это возможно, затратной – и, как следствие, непопулярной в метрополии, а после нанести пусть единственное и не меняющее радикально общего соотношения сил, но поражение врагу – и максимально громко его подать. И тогда под давлением собственных граждан и в рамках непрерывно идущей внутриполитической борьбы, из-за которой только нарастала с каждым годом чехарда правительственных кабинетов в Четвёртой республике, французские власти согласятся признать независимость своей бывшей колонии. Подобная схема и вправду была действенной. Она сработала бы, пожалуй, в любой французской колонии. Любой – кроме Алжира. Думается, что внимательный читатель уже и сам сумеет ответить на вопрос почему.
Помимо влияния Юго-Восточной Азии, нельзя забывать и про роль просто Восточной, а именно Китая. С середины 1950-х опыт политической и вооружённой борьбы Мао Цзэдуна и КПК стал всё шире распространяться по всему миру, оказывая огромное влияние на умы. Никто и никогда прежде не поднимал на подобную практическую, а главное – теоретическую высоту принципы партизанской, народной войны. Мао не только был примером в том смысле, что достиг победы сам, но и давал вполне конкретные наставления о том, как нужно действовать в целом, в любой стране, в любом регионе мира вне зависимости от специфики. Хотя и нельзя в полной мере сказать, что ФНО сражалась по китайским рецептам, но, без сомнений, пример КНР тоже послужил мощным вдохновляющим фактором. Наконец, сильно влияли на умы и события, происходящие в непосредственной близости от Алжира. В 1951 году независимость получила бывшая итальянская, а после 1943 находившаяся под совместным англо-французским управлением Ливия. В Египте Свободные офицеры дочищали последние остатки колониального статуса. В Марокко султан стал достаточно активно требовать у французов реальной власти, чтобы действовать как полноценный независимый монарх, а после того, как в августе 1953 его отстранили от власти и чуть позже сослали на Мадагаскар, население страны отказалось признавать права и прерогативы за взошедшим на престол французским ставленником Мухаммедом бен Арафой. Уже 11 сентября 1953 года после пятничной молитвы художник Аллал бен Абдалла совершил покушение на новоявленного монарха, но был застрелен охраной. Ещё через несколько месяцев Мухаммед VI с трудом избежал гибели после покушения в Марракеше.
Вот на этом-то фоне и родился ФНО. Его ключевые особенности: не столько политический, сколько военный принцип организации, проистекавший в свою очередь из того, что лежащая в самом основании идея всеобщности в борьбе против колонизаторов, вела к предельной аморфности движения в смысле доктрины или программы. Грубо говоря, единственное, в чём сходились члены ФНО, так это в том, что Алжир должен стать независимым, а французов надо прогнать. Всё. Дальше различия нарастали как снежный ком. Имелась прослойка приверженцев традиционного ислама, которая в скором будущем станет запрещать детям посещать французские школы, взрослых заставлять отказываться от употребления алкоголя и табака, да и вообще шире в быту подчиняться нормам шариата. Имелись арабские националисты, которые желали видеть светскую, но этнически монолитную страну, тесно связанную с Арабским миром в целом. Имелись социалисты, которые некоторое время спустя наладят связи с французскими левыми интеллектуалами, а редактором печатного издания ФНО — газеты «Воин» («El Moudjahid») сделают марксистского теоретика Франца Фанона, чернокожего выходца с Мартиники. Имелись и те, кто просто желал пограбить богатых белых соседей. Только жесткий армейский порядок, помноженный на конспирацию, мог позволить всей этой массе не растечься, а равно и не начать склоку между самими собой. Вообще, глобально, она была неизбежна – и произошла, но уже после того, как Алжир как государство появился на карте мира.
В организационном отношении ФНО строился так: территория Алжира была разделена на шесть военных округов — вилайя. В каждом округе был свой командующий, имевший определённую свободу действий, но, в то же время, обязанный самостоятельно обеспечивать свои операции. Первоначально, на самом деле, состав организации был более чем скромным: осенью 1954 года Армия национального освобождения, созданная ФНО, насчитывала в своих рядах, по разным оценкам, от 600 до 3000 добровольцев, вооруженных охотничьими винтовками и оружием, брошенным во время боев в 1942 – 1943 годах, иными словами – чёрт знает чем. Разброс численности в пять раз тоже весьма символичен.
ФНО, как считается, поднял восстание непосредственно в день своего рождения – 1 ноября 1954, “атаковав ряд французских объектов в Алжире”. Вот эта фраза, та, что в кавычках, это клише, которое имеется почти во всех русскоязычных статьях о Войне в Алжире. Обтекаемая формулировка, из которой неясно, идёт ли речь о военных или гражданских целях. Список почти никогда не конкретизируется. Если копнуть глубже, то выясняется, что речь идёт о неких “военных целях”, которые, однако, атаковались… 30 индивидуально действующими бомбистами, а в результате жертвами стали 5 гражданских пье-нуаров и двое коренных алжирцев. Иными словами, это было ни что иное, как серия терактов, причем, если полицейские и военные и были в них мишенями, то скорее лишь титульными. Соответствующим образом отреагировали и официальные лица Франции. Франсуа Миттеран, тогда бывший министром внутренних дел, направил в Алжир две роты (600 человек) республиканских сил безопасности — пока что происходящее считалось делом полиции, а не армии. Но очень скоро всё изменится.
Поначалу, хотя новый вызов в лице ФНО и был более серьёзным, чем все предыдущие, казалось, не было никаких оснований считать, что Франция не сумеет с ним справиться. В первую очередь потому, что в течение примерно полугода с момента начала борьбы Армии национального освобождения не произошло ни массового притока в неё добровольцев, ни значимых политических выступлений, митингов, забастовок, или иных акций в поддержку их требований. Собственно, основной формой борьбы для ФНО была террористическая – и в наибольшей мере он неё страдало как раз арабо-берберское население. С ноября 1954 года по апрель 1955 года было совершено 414 терактов и нападений, в которых погибает 104 и оказывается раненными 86 мусульман. Для среднего алжирца пока что это не была война между алжирским народом и французами за свободное будущее его страны, но борьба легальных властей с незаконным вооруженным формированием радикалов. Понемногу это мнение корректировалось пропагандистским радиовещанием, которое ФНО вело из Каира, разного рода ошибками и промахами колониальной администрации, злившими людей, информацией из соседних Марокко и Туниса, которая ставила действия Армии национального освобождения в контекст общей борьбы североафриканских арабов. Но всё это было слишком мало, слишком слабо, чтобы запустить лавинообразный процесс…
Перелом произошёл после одной крайне жестокой, но оказавшейся эффективной с точки зрения ФНО акции, известной как Филиппвильская резня (ныне этот городишко именуется Скикда). Случилось всё в августе 1955. К этому моменту на счету ФНО было уже довольно много мелких терактов, плюс имелась некая бродячая партизанщина в Атласских горах. Да, французы пока не смогли нанести ФНО ни одного действительно тяжёлого удара, ни единого поражения, однако и к независимости пока Армия национальное освобождения не приблизила Алжир ни на шаг. Стали появляться полевые командиры, считавшие, что неуязвимость повстанцев сродни неуловимости знаменитого ковбоя Джо. И их это не устраивало. Более решительных действий хотели почти все – но каких? Лобовой налёт на французские военные объекты был бы быстрым способом суицида: уже в январе 1955 на алжирской территории было расквартировано 75 000 французских солдат и офицеров – гораздо, в разы больше, чем было суммарно боевиков ФНО, а эта цифра ещё и постепенно начала увеличиваться. Французские официальные лица, вполне в духе сегодняшних дней, декларировали, что с террористами никаких переговоров вести не будут. Международное сообщество Алжиром пока интересовалось в целом довольно слабо. Положение могла бы изменить военная победа, но её то как раз и было почти нереально достигнуть. Что же тогда остаётся?
Двое командиров одной из катиб (отрядов) ФНО – Зихуд Юсуф и Лахдар бен Тоббал решили, что требуется брутальная акция, которая станет достаточно резонансной, чтобы раскачать обстановку. Они задумали атаковать небольшой рабочий городок Филиппвиль со смешанным населением и вырезать там столько пье-нуаров, сколько будет возможно, до прибытия французских сил. Чего тут было больше – осознанного плана, или просто озлобления, сейчас сказать трудно. Куда определённее можно говорить о том, что официальной линией ФНО в целом геноцид не был – титульный лидер организации Ахмед бен Белла вообще в августе 1955 года сидел в Каире и не то что не мог сам подготовить удар по Филиппвилю, но даже его санкционировать – связь была… так скажем, спорадической. Вероятно инициатива, изменившая ход войны, а де факто давшая ей настоящий старт, исходила от двух не слишком образованных с позволения сказать офицеров фундаменталистских воззрений, но она нашла живую поддержку и у бойцов, которым надлежало стать непосредственными исполнителями.
Французы через своих информаторов что-то слышали о возможном ударе, но оставили сообщения без внимания – судя по всему, именно по той причине, что в городе просто не было достойных целей. Тем не менее в боевой готовности находилось порядка 400 солдат и полицейских, базировавшихся на город. Численность сил ФНО по разным данным составляла что-то в районе 1500 человек. Бой начался случайно – полицейский наряд под командованием суперинтенданта Филиберти, в составе всего-навсего четырех человек вышел за пределы города, чтобы произвести обыкновенный уголовный арест… и напоролся на почти 500 боевиков, которые, не выдержав, начали пальбу. Феноменальным чудом следует признать тот факт, что полицейским удалось сбежать обратно в Филиппвиль. Тогда, чтобы не потерять фактор внезапности, силы ФНО пошли на штурм. Попутно они рассказывали местным арабам, что на побережье высаживаются прямо сейчас солдаты вооружённых сил Египта, пришедшие на помощь борцам за алжирскую свободу. Сложно сказать, как много людей купилось на эту простенькую утку – думается, что количество таковых было скромным. Впрочем, может быть некоторые боевики ФНО и сами вполне искренне верили в свои фантазии – в ряде описаний говорится о том, что существенная их часть для храбрости приняла перед атакой наркотики.
Тем не менее, в целом атакующие сумели неплохо распропагандировать местных арабов – те, видя, что за ФНО численное преимущество, стали хватать ножи, топоры и палки и присоединяться, символически, для своей же безопасности, или на деле, к “братьям-арабам”. И их можно понять: французы в городе оказали неожиданно эффективное и сильное сопротивление, потери боевиков взрастали (в конечном итоге они составили 134 человека убитыми), а с ними – и их злость. Убивать начали уже не только пье-нуаров, но и тех арабов, кого (очевидно со слов любящих соседей), сочли “коллаборационистами” – таких, в конечном счете, набралось 52 человека. Видя это, даже совершенно аполитичные горожане начали доказывать, что они “святее папы Римского” и страшно ненавидят французов. Очевидно, как и всегда в таких случаях, нашлись и те, кто захотел свести личные счёты, или просто пограбить более зажиточных и успешных граждан Филиппвиля. В любом случае пье-нуаров убивали и делали это безжалостно. Не давали пощады никому, ни старым, ни юным. Женщин часто насиловали – и после всё равно убивали. В самом Филиппвиле умертвили 72 француза – пье-нуара, но особый резонанс получил эпизод из соседнего селения Эль-Халия. Это был рабочий посёлок, где основой экономики была добыча серы. Рабочие разных национальностей имели весьма близкий уровень жизни. Вообще число населения – 130 пье-нуаров, 2000 коренных алжирцев, было таким, что неизбежно если не все всех знали, то всё равно связи между жителями должны были быть тесными.
И вот там, в этой злополучной Эль-Халие было убито с особой жестокостью 37 белых, в том числе 10 детей, которых просто разбивали о стены, или рубили ножами. Прикончить собирались всех, но несколько семей забаррикадировались в одном из домов, отстреливаясь из охотничьего оружия, и сумели продержаться до подхода помощи. А она была направлена весьма оперативно: уже три часа спустя французские десантники, которые к тому времени сумели вышибить боевиков ФНО из Филиппвиля, прибыли в Эль-Халию при поддержке военных самолетов. Уже в Филиппвиле они должны были навидаться всякого. То же, что открылось их глазам в шахтёрском посёлке, вовсе повергло их в шок и привело в ярость. Во-первых, командир десантников приказал не брать пленных. Это, в общем-то, стандартная практика во многих контртеррористических операциях по сию пору, здесь неожиданного мало. Гораздо хуже было то, что кроме непосредственно боевиков часто попадались местные арабы, которые недавно к ним примкнули. Оружия у них не было – по крайней мере, нормального, а потому их всё же стали захватывать, набрав в итоге до 150 человек. После боя вечером выжившие пье-нуары дополнили десантникам образ произошедшего, стало очевидно, что у многих сдавшихся на руках не меньше крови, чем у членов ФНО. Десантники не стали разбираться – и утром следующего дня расстреляли всех. Это сделалось сигналом – информация очень быстро дошла до основных сил, находящихся в Филиппвиле, где мгновенно поддержали инициативу товарищей и отправили без суда на тот свет ещё 80 пособников тех, кто намедни атаковал город.
Но и это не было концом – в тот же день состоялись первые похороны жертв. Непосредственно во время них муж одной из погибших женщин выступил с прочувствованной речью о том, как он её любил – и как страшно над ней надругались убийцы. Эмоциональное воздействие было столь сильно, что после окончания всех положенных процедур несколько мужчин из числа участников похоронной процессии линчевали первых семерых попавших им арабов. Вскоре после этого погром распространился по городу как лесной пожар. Пье-нуары стали методично убивать мусульман. Армия же, хотя и не участвовала в процессе сама, но и не препятствовала ему. Больше того, когда линчеватели согнали большую группу арабов на футбольный стадион города, отряды солдат приходили и размещались на трибунах, чтобы посмотреть. Отдельные бойцы в конечном счёте всё же тоже начали расстреливать арабов. Дисциплину скоро восстановили, но тем не менее.
Известен следующий снятый на камеру диалог: парашютист спрашивает одного из мусульман – жителей Филиппвиля, который бил изобличён как убийца, зачем он это сделал. Тот ответил:
- …Они (бойцы ФНО) пришли и сказали нам, что необходимо убить всех французов. Я убивал всех, кого находил. Таков закон Аллаха.
Ответ был следующим:
- Я не знаю, чего хотел от тебя Аллах — ты должен пойти и сам объяснить ему. Вы убивали невинных, женщин и детей. Ты тоже должен умереть. Таков закон парашютистов.
После этих слов араба действительно застрелили.
В короткие сроки арабское население Филиппвиля сократилось радикально. И дело не только в судах Линча, хотя по некоторым сведениям всего за несколько дней после атаки ФНО пье-нуары прикончили свыше 1800 мусульман (что, очевидно, гораздо больше, чем было реальных соучастников преступлений). Возможно, эта цифра не точна, но жертв мести было довольно много. Массовый характер приобрело бегство небелого населения из города в горы. Причём мужчины потом поголовно вступили в ряды Армии национального освобождения. Информация о случившемся разнеслась мгновенно, как среди пье-нуаров, так и среди коренных алжирцев. Да её и скрывать толком не пытались. И вот это стало мощнейшим ударом, эффект которого в сотни раз перекрыл всю предыдущую деятельность ФНО.
Прежде всего, существовавшая и ранее линия раскола между мусульманами и белыми стала теперь бездонной пропастью. Больше не было борьбы солдат с боевиками – было противостояние этносов. У тех и других появился кровавый счёт друг к другу, причём не пропагандистский, но вполне реальный. Там и там пострадало много невинных. Пье-нуары увидели в арабах жестоких варваров, дикарей, что немедленно и сильно подстегнуло популярность разного рода праворадикальных и расистских теорий. Мусульмане стали считать своих белых соседей – всех и как таковых – оккупантами. Алжирцы желали, чтобы пье-нуары исчезли – ушли или были уничтожены – не суть важно. Те в свою очередь не собирались уходить, но для того, чтобы остаться, им необходимо было суметь подавить большую часть населения Алжира. Та и другая сторона начала деятельно готовиться к борьбе.
При этом словно бы за бортом оказалась регулярная армия Франции! Парадоксальным образом, одержав убедительную военную победу, политически французские вооруженные силы потерпели катастрофическое поражение. Во-первых, они перестали олицетворять законность. Собственно, закон вообще стал волновать жителей Алжира после Филиппвиля очень слабо. Арабы, даже те, что могли относиться до недавнего времени в ФНО без всякого сочувствия, увидели, что на них может вдруг оказаться распространена коллективная ответственность, убедились, что пье-нуары априори для выходцев из метрополии более свои, нежели мусульмане, а главное поняли – в решающий час, когда погромщики пойдут убивать, французы защищать их не станут. Армия – не сила над конфликтом пье-нуаров и арабов, а его часть. Вывод прост – надо защищать себя самим! Сделаться хозяевами в своём доме! Начинается взрывной прирост численности катиб Армии национального освобождения, а главное – ещё более стремительный рост сочувствия и неявных и неполных форм поддержки боевиков. Буквально вчера армия Франции была на своей земле. Да, там где-то могли быть выступления мятежников, где-то могли куролесить в городах террористы, но всё же. Теперь она разом очутились в стране, где население в целом к ней враждебно.
В этой связи – и это во-вторых, стала совершенно неясна политическая и военная стратегия французов в Алжире. Теперь на почве межнациональных трений мог вспыхнуть буквально каждый населённый пункт со смешанным составом жителей. Ещё недавно армейские части обороняли ключевые объекты, а также по мере необходимости действовали мобильными и хорошо подготовленными и вооружёнными группами. В новых условиях было очевидно, что солдаты не смогут защищать на постоянной основе каждую деревню или даже дом, где жили пье-нуары. Отомстить потом за их гибель – да, но эффективно защищать – нет. Идея о том, что единственная реальная альтернатива – дозволить им оборонять себя самим, стала постепенно овладевать умами всё большего числа офицеров расквартированных в Алжире войск. А пье-нуарам только того и надо было – получить легальное или полулегальное, но реально действенное дозволение носить и применять оружие. Одни действительно хотели только понадежнее защитить свои дома. Другие формировали ополчение, чтобы наносить “превентивные удары”. С конца лета – начала осени 1955 Алжирская война стала одной непрерывной этнической чисткой.
В самой Франции случившееся вызвало новый политический кризис. Резко понизился уровень поддержки президента Рене Коти, правительство Эдгара Фора, сформированное в начале 1955, в январе того же года пало – и Алжирский вопрос сыграл здесь ключевую роль. Политикам припомнили их решительные до бравурности заявления о том, что никаких переговоров и политических уступок не будет, пока не окажется достигнутой военная победа и “нормализация” обстановки в Алжире. Теперь выходило, что нет никакой основы, для начала хоть каких-то переговоров. Да и с кем вести политический диалог? Легальные политические партии Алжира делают в 1955 сильный ход – они… массово самораспускаются. Это было разом и невысказанным вслух, а потому неподсудным, но всем понятным призывом поддержать ФНО, а также способом обрубить для колониальной администрации всякие каналы связи с населением которые не смотрелись бы как диктат оккупантов.
В этих условиях генерал-губернатор Алжира Жак Сустель вынужден был выработать новую стратегию взаимодействия с коренными алжирцами. Это, к слову, вообще весьма примечательная личность личность – некогда кабинетный учёный, антрополог, специализировавшийся на изучении доколумбовых культур Мезоамерики, он в 1940-м сразу и без раздумий примкнул к движению Сопротивления и Де Голлю, на которого всю войну и проработал в качестве… руководителя разведки – сперва это был так называемый Генеральный директорат специальных служб, а затем Генеральный директорат по исследованиям и анализу. Причём там и там Сустель играл роль главного “мозга”. В 1945 году наш герой последовательно занимал должности министра информации, затем министра колоний. В 1947—1951 годах он - генеральный секретарь голлистской партии «Объединение французского народа», один из ближайших соратников де Голля. Одним словом, перед нами персона весьма неглупая, решительная и оригинальная. И вот этот человек попытался тогда, когда это уже казалось невозможным, склеить расколотый горшок. Объединить вновь пье-нуаров и коренных алжирцев — по крайней мере, в достаточной степени, чтобы уничтожить непрерывно воспроизводящийся их антагонизм, который и питал войну. Цель была избрана очень точно – но как это было возможно в реалиях постфилиппвиьского Алжира?
Сустель постарался вычленить самое главное, что нужно той и другой стороне, а затем, так сказать, оценить возможную совместимость. И обнаружил нечто весьма интересное. Пье-нуары более всего желали двух вещей: во-первых, сохранения того, что они уже имеют – в смысле положения, собственности, в смысле просто жизней себя и своих близких, целости своих домов, одним словом, хотели безопасности. Во-вторых же они желали настолько, насколько это возможно, твёрдых гарантий, что им не придётся или бросать всё, чем они жили, на произвол судьбы и бежать, или оставаться один на один с ненавидящими их радикалами и боевиками. Т.е. они требовали ясных гарантий того, что Алжир останется Францией. То и другое Сустель им обещал – и держал своё слово твёрдо. Он однозначно и строго не принимал никаких компромиссных предложений, которые предполагали бы некое смягчение линии в отношении ФНО, а главное – в абсолютно однозначных и последовательных выражениях отрицал алжирскую независимость – в любое время и в любых условиях. Сустель пережил за своё всего то годичное генерал-губернаторство три покушения, много позже он вновь рисковал жизнью, оказав поддержку OAS, он вдребезги разругается с некогда очень его ценившим Де Голлем, погубит большую политическую карьеру в метрополии, но от своих слов не отступится ни на дюйм. В ответ Сустель получил громадную признательность и даже любовь со стороны пье-нуаров, которые верили ему, его методам, а когда генерал-губернатора в начале 1956 официально отозвали, попросту не желали пускать его на борт самолёта.
А чего желал простой коренной алжирец? Он хотел выбраться из бедности, хотел перспектив, хотел иметь возможность реально определять собственное настоящее и будущее. Но позвольте, ведь этого можно достигнуть и без независимости! Достаточно просто равноправия! Вот лозунг Сустеля: интеграция Алжира и равноправие людей, живущих в нём. Если Алжир – колония, то он не Франция. Но если Алжир – Франция, то он не колония, а все его обитатели должны, чуть позже или чуть раньше, сделаться полноценными гражданами Республики, наделёнными всем комплексом прав и свобод. И не только у себя, но и в метрополии тоже. Безжалостность к вооружённым инсургентам совмещается при Сустеле с последовательной политикой уравнивания всех алжирцев. Более того, генерал-губернатор считает – если пье-нуары де факто с конца лета 1955 приобрели право на формирование ополчения, возможность носить оружие, то и верные Парижу коренные алжирцы не должны составлять исключения.
Именно с подачи Сустеля начинается формирование добровольческих дружин так называемых харки (от диалектного произношения арабского харака – движение). ФНО, равно как и современная алжирская историография именует этих людей предателями и коллаборационистами. Реальность была много сложнее. Командовал отрядами харки всегда офицер-француз, но круг того, что он мог потребовать, был ограничен. Де факто харки, особенно при Сустеле, никогда не использовались для чего-либо, кроме обороны собственных окрестностей. Их целью и смыслом было не допустить расползания войны. Пока населённый пункт контролируется харки, туда нет ни формальной, ни реальной нужды вводить солдат-французов, нет необходимости переводить жизнь всей округи на военные рельсы. Харки позволяли экономить силы, деньги, но главное – устраняли то самое ощущение оккупации и диктата, которое активно эксплуатировалось ФНО. Какая ещё оккупация, если у тебя, простого арабского крестьянина, впервые со времён Абд аль Кадира появилось оружие в руках?
Параллельно создаются так называемые Специальные административные секции. Это весьма любопытные органы. Организационно они относятся к армии, но при этом главным образом занимаются задачами пропагандистскими и даже хозяйственными. Стратегическая их цель – настолько, насколько это возможно полно, обобщить сведения о том, что в наибольшей степени вызывает неудовольствие арабо-берберского населения Алжира – и убедить его, причём, естественно, не одними только словами, но и на конкретных примерах, что эти проблемы можно решить без необходимости жесточайшим образом сражаться с Францией. Принципиально важна была реакция пье-нуаров на раздачу властями официальным образом оружия арабам в руки. Никому другому они не простили бы этого, кроме Сустеля. Но ему они поверили… Пожалуй, именно такая политика ещё могла бы погасить пожар. После взлёта насилия в период от Филиппвильской резни и примерно до конца осени 1955, положение в Алжире начинает стабилизироваться. Вне всяких сомнений положительную роль здесь играет и тот факт, что существенным образом увеличивается число задействованных в регионе военных сил – на начало 1956 французов уже порядка 180 000.
Однако 1956 год разрушит все и всякие надежды на межнациональное примирение. 1 февраля, как уже было сказано выше, снимают Сустеля. Почему? Вероятно по трём основным причинам. Он слишком популярен, а в метрополии Четвёртая республика окончательно начинает скатываться в состояние непрерывного кризиса верхов. Социалисты видят в генерал-губернаторе (и в, как тогда считалось, стоящем за ним Де Голле) очень серьёзную угрозу своему политическому будущему. Во-вторых, Сустель слишком независим – он реально правит Алжиром как римский проконсул, практически не оглядываясь на что бы то ни было, кроме насущных вызовов, с которыми он сталкивается на месте. В том числе он действует так же и в отношении военных, которые и так в течение последних нескольких лет лишь неуклонно теряли в авторитете (вспоминаем Индокитай). Ряд генералов считает, что они вполне в состоянии победить чисто военными методами, без уступок и без сложных и глубоких преобразований. А немалая доля политиков метрополии, как мы знаем, рада этим настроениям подыграть. Наконец, Сустель и его деятельность вызывала стойкую аллергию у того круга людей, который, сочтя неизбежным процесс деколонизации, начал перестраиваться под него, под перспективу превращения Франции в европейскую страну, участницу интеграционных процессов, как военного (НАТО), так и экономического (в первую очередь таможенного с ФРГ) характера. Для них возможность успеха в Алжире – не достигнутого вооружённой рукой, но такого, опыт которого может быть распространён и за его пределами, означала риск глобального пересмотра концепции будущего страны, где в обстановке неопределённости могло и вовсе случиться что угодно – вплоть до полного краха установившейся государственной системы и дрейфа в какую-то совершенно другую сторону (собственно, в реальности в 1958 именно это и случится, но о том речь впереди). Назначенный вместо, напомню, учёного-антрополога профессиональный военный генерал Жорж Катру даже не сможет полноценно приступить к исполнению своих обязанностей. Он пробудет в Алжире всего неделю – с 1 по 7 февраля 1956, а после будет вынужден отказаться от поста и уехать – из-за массовых протестов… да, в общем-то, всех и сразу.
Ну а в марте месяце кардинально повлияв на умонастроения алжирцев, а также и на объективные возможности ФНО, состоялось последовательное провозглашение независимости двух государств, составлявших наряду с Алжиром основу Французской Северной Африки – Марокко (2 марта 1956) и Туниса (20 марта 1956). Незамедлительно их территория начинает, когда с согласия новых самостоятельных руководителей, а когда и без него, использоваться Армией национального освобождения Алжира в качестве базы, места, где армия Франции не сможет их легально достать. Для тунисцев и алжирцев было естественно ощущать общность своей исторической судьбы с алжирцами, а политические элиты новорождённых стран видели лучшую гарантию собственной свободы в максимальном ослаблении и устранении из региона прежней метрополии. Для Туниса к тому же весьма болезненной темой было сохранение французского военного присутствия в некоторых городах страны, в частности Бизерте. Неуловимость ФНО перестаёт быть карикатурной. Если прежде отступление куда-нибудь в Атласские горы никак не усиливало отряды боевиков, но лишь на время выводило их из активной игры, то теперь у движения начинает появляться подобие настоящего тыла, куда можно организованно отходить, а не спешно сбегать.
Задача перехвата катиб Армии национального освобождения существенно усложняется. Если прежде они неизбежно должны были в какой-то момент притягиваться к крупным городам Алжира, ибо лишь там, а не в горах, или, тем паче, за ними – в Сахаре, имелась возможность получать всё необходимое, то теперь речь шла о сложных агентурных действиях и постоянной игре на опережение. И не всегда французам в подобных сражениях везло. Так в ходе операции разведслужбы “Синяя птица” в Кабилии, куда целенаправленно было заброшено морем (не по суше – это медленно, и не по воздуху – это заметно) порядка 300 коммандос, не только не удалось уничтожить ни одной мобильной группы противника, но часть снаряжения, которым должны были воспользоваться десантировавшиеся, в итоге попала в руки ФНО. Мелкие группы, способные на стремительный манёвр, периодически попадали в ловушки, более крупные – не находили противника. Обстановка отличалась крайней напряжённостью – кто тут мышка, а кто кошка, зачастую понять было трудно. Нервозность, а также объективная ненадёжность местных приводила к новым кровавым эксцессам. Так в мае 1956 года во всё той же Кабилии во время операции в засаду попала небольшая группа французов, из которых погибло 19 человек.
Трупы, обнаруженные потом их сослуживцами, оказались сильно обезображенными и с явными следами надругательств и пыток. Вроде бы как гибель маленького отряда была связана с местными – не то здешние арабы непосредственно завели в ловушку доверившихся им бойцов, не то предупредили своих соплеменников. Может и так. Но разъярённые солдаты устраивают облаву на всех мусульман, которые оказываются поблизости, а затем во второй половине того же дня 18 мая расстреливают их без суда – суммарно 44 алжирца. И это – не единичный случай.
Естественно, чем больше накапливалось такого рода историй, тем меньше оставалось от выстраиваемой Сустелем политики. За 1956 ФНО довольно заметно нарастил свои ряды. По-прежнему не одерживая крупных военных побед, тем не менее, организация неуклонно усиливалась и всё более и более приобретала черты, близкие во многом к современному Талибану в период, предшествовавший взятию власти: не претендуя на то, чтобы брать наскоком под свой контроль крупные агломерации, центры управления, в сельской местности – сперва по ночам, потом, где возможно, и днём, ФНО начинает выстраивать жизнь деревенских общин на свой лад, пропагандировать, рекрутировать, пускать повсюду корни. Становиться настолько “плотью от плоти” народа, что выкорчевать нереально – всегда найдётся такая группа людей, которая будет готова поднять знамя, даже если все остальные потерпят поражение – и всегда будет такая глухомань и тьмутаракань, где это будет возможно сделать.
Сознавая всё это, Париж, лидеры Четвёртой республики не сумели изобрести ничего лучше, чем заливать проблему всё новыми солдатами, давить массой. Буквально в каждом местечке должен был появиться гарнизон достаточно сильный, чтобы туда нельзя было просто так войти даже и крупнейшим отрядам ФНО – ну а уж на помощь свои непременно придут. Распоряжением премьер-министра Ги Молле впервые и сразу во множестве начинают посылаться в Алжир призывники. Естественно, в метрополии тут же вскипают страсти. Одно дело – это когда воюют профессионалы где-то на другой стороне света – как это, скажем, было в Индокитае – и то порой выходило шумно. Совсем другое – когда могут послать в кровавые пески сына, мужа, брата, или, собственно, тебя самого. Страна ощущает вдруг себя воюющей. Именно континентальная Франция, метрополия. Резко и мощно вспыхивают обсуждения – как, почему до такого дошло – и что теперь с этим делать. И речь уже не о группах интеллигентов, но о громадном большинстве, которое явным образом недовольно тем, что власть позволила делу так далеко зайти. Кто-то начинает уже заговаривать о том, что можно бы и оставить Алжир. Антивоенные настроения в обществе сильны. Вторая мировая закончилась лишь 11 с лишним лет назад. Кто-то, напротив, упрекает правительство в нерешительности. А процесс идёт. К исходу 1956 года в Алжире скапливается невиданных размеров группировка – порядка 400 000 человек – это примерно 1/3 численного состава всех ВС Франции. Помимо прочих издержек, легко можно себе представить дороговизну. Просто не могла не зародиться в умах мысль – да вся эта проклятая Северная Африка с её песками столько не стоит! Опять же, если где-то прибыло, то откуда-то убыло. Левые немедленно начинают проводить ту несложную мысль, что скоро война заставит трудящихся французов затягивать пояса.
Впрочем, не только в деньгах дело. Уменьшилась военная мощь Франции на континенте – и настолько заметно, что это в целом поставило под вопрос её роль в качестве ключевого звена коллективной обороны Западной Европы, место страны в рамках стратегии НАТО. Американцам французские дивизии были нужны в Германии, на передовой потенциального фронта борьбы с Советским Союзом, с только что образовавшимся блоком ОВД, а не в Алжире. По дипломатическим каналам они вместе с англичанами предлагают французскому правительству своё участие в разрешении кризиса. Франция резко отказывает. Алжир – это внутреннее дело Четвёртой республики. Едва ли стоит здесь удивляться – действительно, в общем и целом, с чисто военной то точки зрения никакая помощь французам не требуется. Единственное, что могут сделать США, это выступить в качестве посредника в переговорах с ФНО, где – просто для того, чтобы они вообще состоялись, чтобы в них был какой-никакой интерес для алжирских повстанцев, французы должны будут пойти на некие уступки. Первая из них – уже самый факт признания Армии национального освобождения не террористической группировкой, но организацией, действительно в той или иной мере представляющей алжирский народ. Последствия у всего этого могли быть самыми далеко идущими.
Тем более, что и сами деятели ФНО сознавали, что им стоит обрести не только небритое лицо бродящего по пустыне партизана, но и политическое. В августе 1956 состоялся первый съезд ФНО, который сильно поспособствовал реальному сплочению организации, где до того зачастую связь между её ячейками была лишь титульной, а также выработал официальную Программу движения, включавшую себя не одно лишь голое требование независимости, но и ряд положений о том, что же будет ожидать Алжир после её обретения и завершения войны. В числе прочего предполагалось создание демократической республики, проведение аграрной реформы, а также национализация крупных средств производства. В целом в ФНО начинается период усиления красного цвета – если существенная часть полевых командиров стоит на позициях довольно таки примитивного национализма, либо исламизма, то верхи левеют. Это связано как с тем, что понемногу в борьбе ФНО начинает играть всё большую роль помощь социалистического блока, так и с вполне свободным идейным ростом некоторых вождей организации, понявших, что только социалистическая повестка сможет в будущем уменьшить накал страстей в межнациональном противостоянии (тогда ещё никто даже и среди алжирских борцов за независимость не предполагал, что менее чем через десятилетие почти все пье-нуары попросту уедут из страны). Социалистические лозунги ближе для многих живущих в городах и вполне офранцуженных культурно, но небогатых коренных алжирцев. Они позволяют в целом поприжать архаику, которая довольно сильно дискредитирует ФНО и в глазах местных образованных элит (вспомним попытки жесткого навязывания шариата со всеми сопутствующими эксцессами). Доходит до того, что в Армии национального освобождения появляются женские подразделения, бойцы которых ходят, естественно, далеко не в хиджабах.
Помимо плюсов, конечно, были и минусы. Главный – те же Соединённые Штаты, конечно, не хотели получить социалистический Алжир, который радикально подрывал бы возможности Запада по контролю над Средиземным морем. Тем не менее, в общем и целом американцы больше всего желали скорейшего прекращения войны и возвращения большинства французских солдат в Европу. Как это будет сделано – в общем-то, вторично. Лучше всего, пожалуй, если как в Индокитае – бывшие колониалисты найдут и выдрессируют некую прослойку руководителей из местных, которые обеспечат им максимально комфортные условия ухода, а на будущее – чёткое следование страны в фарватере ведущих сил капиталистического мира и борьбу с влиянием СССР/Китая. Уже в середине 1956 французы понимают, что в Алжире они с врагом один на один – и это лучший для них же вариант.
Наконец, не забудем про то, о чём писалось в прошлых частях серии: о Суэцком кризисе, участии в нём Франции – и её поражении. После него отношение США меняется на едва ли не враждебное, происходит подлинная мобилизация всего арабского мира на фронт антиколониальной борьбы – если прежде помощь того же Египта была спорадической, а по сути и вовсе таким пропагандистским конструктом, который ФНО применяла с большим или меньшим успехом, то после Суэца Насер реально начинает деятельно способствовать победе алжирских борцов за независимость. Ну а хуже всего то, что Суэцкий кризис, как мы помним, разъярил Хрущёва и сильно обеспокоил руководство СССР в целом. Поддержка Алжира становится фактом – и не только тайная военная, но и открытая, дипломатическая. Увеличивается она и со стороны Марокко и Туниса. На территории последнего боевики Фронта теперь могут находиться фактически и вовсе бессрочно и при полном одобрении правительства. Именно там идёт процесс формирования и обучения наиболее крупных, боеспособных и оснащённых отрядов ФНО.
В Марокко же едва ли не на официальном уровне начали заявлять о поддержке ФНО ещё раньше после одного скандального случая. 22 октября 1956 года в марокканской столице Рабате на борту авиалайнера DC-3 авиакомпании "Атлас Эйр Марокко" находились пять лидеров ФНО: Ахмед бен Белла, Хосин Аит Ахмед, Мостефа Лашераф, Мохамед Хидер и Мохамед Будиаф, которые прибыли в страну для переговоров с монархом, а теперь должны были отправиться в Тунис на саммит, организованный Хабибом Бургиба. Причём первоначально пятёрка и вовсе должна была воспользоваться личным самолётом султана Марокко Мохаммеда. На старт! Разгон! Полёт! Вот только до Туниса DC-3 так и не долетел – французские спецслужбы, узнав о местонахождение пятёрки, организовали его угон. Судя по всему – без прямой санкции президента, потому что, пускай и довольно сильно ударявший по руководящей верхушке алжирских борцов за независимость, куда сильнее данный эпизод бил по французскому престижу и транслируемой в мир позиции. Выходило, что официальная Франция действует теми же, террористическими методами, какими и ФНО, а значит, не может и не смеет обвинять своих оппонентов, выводить их на основании этого за рамки любых договорённостей и политического процесса.
Помимо людей, французская разведка желала захватить – и в итоге взяла, набор документов, изобличающих военную помощь, оказываемую Армии национального освобождения со стороны Египта. Только вот в процессе так сильно изменила международную обстановку, что Насер, вместо того, чтобы отпираться, охотно все вскрытые факты признал! Рвал и метал марокканский король, с фактического позволения которого в стране начались направленные против белых (естественно, в первую очередь – французов) беспорядки, жертвами которых стали аж 60 человек, причем весьма жестоко убитых. Наконец, ФНО после этой истории раз и навсегда отказался от любых тайных переговоров с французами – ведь делегатов могут просто арестовать и бросить в тюрьму. Отныне – только открыто, пред глазами всего мира. Или – никак.
Издержки войны становятся очень серьёзными в своей совокупности. Среди политических элит страны поражение при Суэце, причём, ведь там, как и в Алжире, с чисто военной то точки зрения у французов всё шло превосходно, становится психологическим рубежом, после которого утрата в скором будущем колоний считается делом решённым. В целом во Франции нарастает политическая поляризация. В 1956 году по итогам выборов коммунисты занимают 150 мест в Национальном собрании – больше было только в 1945-1946 – на волне победы во Второй мировой, где всем была очевидна ведущая роль социалистического Советского Союза. Набирали популярность и радикальные правые. Правила же неустойчивая коалиция постоянно раскалывающихся внутри самих себя партий и движений, вроде Радикальной (или Радикально-социалистической – она сама никак не могла определиться даже с названием) партии. Новый кабинет после падения в результате Суэцкого кризиса правительства Ги Молле, возглавляет Морис Бурже-Монури, который параллельно занимает пост министра национальной обороны.
Нарастание кризиса становится очевидно буквально всем. Ги Молле и остальные считают, что топит их в первую очередь Алжир – и решают, что им совершенно необходимо в кратчайшие сроки ликвидировать войну. Как угодно…
В итоге в 1957 одновременно проходят два разнонаправленных процесса. С одной стороны нарастая и ожесточаясь, идут бои между мощными подразделениями французской армии, по-прежнему находящимися в Алжире, и усилившимися численно, организационно, а также лучше вооружёнными, нежели раньше, силами Армии национального освобождения. И в целом французам сопутствует успех. Одной из самых громких становится акция по военной зачистке непосредственно города Алжира: по приказу генерала Массю 10-я десантная дивизия в количестве 8000 человек во взаимодействии с полицией устраивает тотальную проверку в столице региона.
Ведутся уличные бои, применяется тяжёлое оружие, но зато довольно скоро организованная деятельность ФНО в городе, в общем и целом, пресекается. В сельской местности под руководством генерала Салана французы, сохраняя контроль над поселениями при помощи обычной пехоты, начали вести практически непрерывную охоту за отрядами ФНО при помощи мобильных групп.
Французам в целом удавалось добиться оперативности действий, которая и в наши дни вызывает уважение – как правило, это было несколько часов. Именно в конце 1950-х в Алжире была полноценно осмыслена и обкатана концепция аэромобильности, массовое применение разведывательных, ударных, а главное – транспортных вертолётов. С помощью вертолетов постоянно проводятся операции по зачистке и уничтожению. Сотни деревень инспектируются в ходе внезапных налётов специальными силами в поиски тайников с оружием и самих повстанцев. Те же американцы признают, что в ряде аспектов их действия во Вьетнаме опирались именно на французский опыт.
Неудачи, естественно, бывали, но куда чаще французам сопутствовал успех. Приходил опыт, люди приноравливались к условиям региона. Наконец, парашютисты и зуавы стали для пье-нуаров героями и чувствовали это.
Их победы служили очень важным психологическим подспорьем для людей, которые всё более и более оказывались в положении живущих на вулкане. Число терактов неуклонно и мощно возрастало. Сравнить их количество можно только, опять же, с Афганистаном. Так много, что это уже почти норма жизни, повседневность. С мая 1956 года убитые и раненные во взрывах появились почти в каждом крупном поселении. Не только Алжир или Оран, вовсе нет. Но, конечно, они были “флагманами”. В общей сложности в большом Алжире (т.е. городе с пригородами) официальные данные о нападениях ФНО за 14 месяцев дали 751 теракт, где 314 человек погибли и 917 получили ранения. Очень часто теракты можно предотвратить, если вовремя получить информацию от пленных и арестованных. Для этой цели французская армия использует усиленные допросы – фактически пытки, угрозы семьям. Но вот беда – невозможно заранее понять, имеет ли тот или иной человек на деле отношение к бомбистам. Некоторые случаи ошибок и чрезмерной жестокости становятся достоянием прессы метрополии. Решительно против подобных методов выступают коммунисты. Стремясь замять скандал, официальные лица пытаются давить на армию, но на местах всё остаётся как и было, потому что солдаты видят результат — своих спасённых соотечественников пье-нуаров. Уже на этой стадии начинает нарастать разрыв между приоритетами правительства Франции и армии, которую оно послало в Алжир.
Параллельно с военными победами, идёт всё большее снижение управляемости Алжиром, а также всё более и более размывается его статус части Франции. Военные – по необходимости, но, тем не менее, всё чаще берут на себя и сугубо гражданские управленческие функции. Офицеры пытаются взять на себя ответственность за мусульманское население, чтобы вырвать его из-под контроля ФНО. Населённые пункты делятся на группы зданий или “островков". Каждому из них назначается своего рода староста, ответственный как за передачу распоряжений военных и их доведение до подведомственных ему жителей, так и за информирование армии об их бедах и нуждах. Мало того, в том числе руководители “островков” должны были сообщать и обо всех случаях нападений со стороны пье-нуаров. Созданная военными сеть позволила к концу 1957 практически полностью остановить белый, “ответный” террор, потому что он мигом доходил до ответственных за соответствующий населённый пункт офицеров и ими пресекался, как фактор, могущий служить дестабилизации арабского большинства и его дрейфу в сторону ФНО. Армия вновь пыталась решить главную задачу – не позволить борьбе стать сражением этносов. ФНО в свою очередь в конце января - начале февраля 1957 поводит первую всеобщую забастовку. Время избрано не случайно – дата 28 января совпадает с началом прений по алжирскому вопросу в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Это идеальное время, чтобы привлечь внимание международной общественности. Да, таковые состоялись – и Франция не смогла, хуже того, её элиты не особенно и захотели препятствовать вынесению на эту трибуну вопросы её внутренней политики.
Всё это в сумме приводит к тому, что Париж, гражданское руководство Четвёртой республики всё меньше реально правит Алжиром – и всё хуже понимает что же там происходит. Забастовка была очень наглядным подтверждением тому, что коренные алжирцы не желают знать французских чиновников. С военными дело было заметно иным – но как раз этого политические элиты не понимали, или понимать не хотели. Алжир всё чаще начинают рассматривать как “отрезанный ломоть”. А солдаты и офицеры тем временем находят свой способ борьбы с бастующими – когда 28 января так называемая « восьмидневная забастовка» началась, они принялись силой открывать жалюзи и двери закрытых магазинов. Если владелец не желал там появляться и торговать, то что ж – его товар может взять кто угодно и совершенно бесплатно. Естественно, это не имело никакого отношения к французскому законодательству, даже предусматривающему действия в чрезвычайных обстоятельствах. А тем временем забастовки начинаются и в самой Франции – в 1957 страна столкнулась с экономическим кризисом, причём было понятно, что одна из его причин – громадные траты на армию. Новый правительственный кризис покончил уже с кабинетом Бурже-Монури, который условно можно назвать силовым. Его место занял Феликс Гайяр – бывший министр экономики и финансов, самый молодой премьер на тот момент за всю французскую историю. Он объявляет о стремлении сократить расходы, что многие понимают как обещание покончить с войной. Однако с 6 ноября 1957, когда он занял свой пост, и до начала весны 1958 практически ничего не меняется. Ну а потом разражается громадных размеров скандал: в марте месяце произошла бомбардировка тунисской деревни Сакиет-Сиди-Юссеф, приграничной с Алжиром. Вероятнее всего это была простая и почти неизбежная при прозрачности тунисской границы для ФНО ошибка, но случилась она в явно неподходящий момент. Вместо того, чтобы выпутываться из петли конфликта, премьер-министра и вообще правительство подозревают в стремлении его расширить! Удар видят не случайным, но целенаправленным, замыслом армии, стремящейся вовлечь в войну Тунис и, таким образом, нанести там поражение ранее скрывавшимся отрядам Армии национального освобождения Алжира, лишить их базы. Сама тунисская армия слишком ничтожна в это время, чтобы принимать её в расчёт, но возможная международная реакция на нечто подобное заставляет у депутатов Национального собрания волосы шевелиться на голове.
И вот Гайяру выносят вотум недоверия. Сделав это, партийные лидеры тут же занялись тяжёлой и склочной борьбой за формирование нового кабинета, на несколько недель вообще оставив Францию без правительства и внятной власти. Со стороны эта возня смотрелась крайне невыигрышно, особенно на фоне честной и прямой солдатской борьбы в Алжире. А там произошедшее восприняли как явный сигнал, что элиты уже окончательно решили “слить” войну и регион, а теперь лишь ищут подходящего повода. В ходе вынесения вотума немало депутатов и в самом деле наговорили такого, что иначе воспринимать их речи, находясь не на парижских бульварах, а в песках пустыни, было нельзя.
Вот в этих-то обстоятельствах военное командование в Алжире и решилось действовать. Оно задумало ни много ни мало, но пойти против легитимно избранных органов власти Республики. По форме это и вовсе было ни что иное, как вооружённый мятеж! Но такие люди, как Массю и Салан не боялись слов, как бы громко они не звучали. И рисковать им тоже было не привыкать. Они пойдут на всё, они перетряхнут саму Францию, но Алжир покинут не будет!
О том, как развивались события, о Путче генералов, крахе Четвёртой республики, Де Голле и его роли в судьбе Алжирской войны, а главное – о том, чем же всё окончилось – в следующей части.