— Что там, чеснока зеленого много вылезло?
— Пойду посмотрю...
Владимир Дмитриевич, кряхтя, выполз из-под ватного одеяла. На улице было уже достаточно тепло, весеннее оптимистичное солнце грело, неотвратимо приближая летнюю жару. В принципе, нынче, в отличие от прежних лет, к жаре он был равнодушен.
Раньше, в молодости, у него было совершенно невероятное количество шальной энергии, бившей через край. Он никогда не понимал, через край чего бьет эта энергия, но саму ее ощущал сполна.
Потом, с годами, как-то очень плавно и постепенно, силы начали покидать. Причем, происходило это настолько незаметно и неторопливо, что успевало появляться некое привыкание к каждому новому этапу, ступени обессиленности.
Но в душе, конечно, он себя всегда чувствовал двадцатилетним.
Проявлялось это в неком задорном мальчишестве, желании иногда повыпендриваться, показать и доказать кому-то на что он способен.
Это было подарком судьбы и проклятием.
— Ты зубы почистил? — жена с недавних пор контролирует его, как ребенка, — Не замерз ночью?
— Да нет, вечером же протапливал...
Он тщательно следил за тем, чтобы возле печи все время было достаточное количество дров. Газовое отопление отключили за неуплату, а печка — она всегда печка.
Она осталась еще от позапрошлых хозяев. Хорошо, что ни у кого не хватило ни энергии, ни решимости ее сломать. Теперь вот пригодилась...
Военные действия застали их врасплох. Нет, до этого все время говорили о том, что что-то должно произойти. Но хотелось верить в лучшее.
В свои восемьдесят пять он сам относился к «детям войны», и память о послевоенном времени была свежа.
Тогда они с пацанами регулярно бегали наблюдать за пленными немцами. И не только глядеть. Мамка, помнится, когда узнала, ругалась страшно, пугала всеми возможными карами, но отцу не выдала.
А он прятал на чердаке честно выменянный шикарный отполированный нож, которым можно было пускать солнечные зайчики.
Как недавно это было...
Думы нахлынули внезапно, каким-то клокочущим кипучим потоком, почти сбивая с ног, и мешая сосредоточиться.
С ним такое бывало...
Надежда Ильинишна с недовольным видом возилась у электроплитки.
— Пойди же ты чеснока нарви!
— Ох, да, сейчас...
Он отодвинул воспоминания почти физически, проведя рукой по ресницам.
Все, реальность!
Вот она, здесь. С недоумением посмотрел на свои старые артритные руки со странно торчащими венами.
И тут в действительность ворвался пронзительный истеричный рёв воздушной тревоги. Владимир Дмитриевич вздрогнул. Что за черт? Такой хороший намечался денек!
Надо идти в подвал.
Цокольный этаж был шикарен. Видимо, хозяин, строивший это здание, имел особые планы на это подземное помещение. Оно было капитальным, обстоятельно и с любовью оформленным, и выглядело гораздо эффектней и внушительней наземной части. Сюда даже звуки доходили приглушенными, как будто кто-то заботливый ограждал посетителей от внешней угрозы.
— Наденька, пожалуйста, осторожней! — Он знал, как тяжело супруге спускаться по лестнице, и очень боялся, что она упадет.
— Ничего, я потихоньку. Может, там и позавтракаем.
Кушать в подвале они уже привыкли. И постелено на полу там было на случай бомбежки. Ночевать, конечно, на эдакой лежанке не слишком уютно. Сыровато, прохладно, даже холодно, туалета нет.
Зато безопасно.
Возможно, это все иллюзии, но ведь все и так иллюзорно...
Кроме того, во что веришь — то и сбывается. Сколько раз убеждался...
— Ну, давай я тогда сбегаю за плиткой и за продуктами. И удлинитель подключу.
— Погоди, может тревога закончится, или наоборот, взрывы сильные будут, отсидимся...
— А я думал успеть зелени нарвать...
— Ладно, подожди, с голоду, чай, не помрем...
Он не мог понять, что случилось. Как произошли такие ужасные, невероятные изменения? Почему вдруг сносят, уничтожают памятники великим маршалам, всё советское, всё связанное с Россией?
Ни он, ни его родные не отделяли себя от этой культуры, языка, народа... И вдруг...
Супруге не нравилось говорить на эту тему. Она начинала охать, ворчать, что нельзя вслух обсуждать некоторые вещи.
Да, было такое когда-то. Но ведь не это! Такого не было!
И, когда однажды раздался грохот первого взрыва, он не удивился.
Расстроился, правда немного. Вот ведь, дожить спокойно не получается...
Но за справедливость бороться и воевать надо, тут не поспоришь...
Он прожил хорошую жизнь, воспитал детей, посадил много деревьев.
Вдруг — гулко жахнуло. Именно так, не отдаленно, а близко, здесь, с лязгом и уханьем, со звоном в ушах, и появившимся в сотрясающемся сердце ощущением ужаса, приближением фатального, неизбежного.
Посыпалась какая-то труха, пыль, вызывающая слезы. Потом — еще, и еще...
Дом застонал и начал складываться, как в замедленной съемке, как будто стены и потолок перестали держаться друг за друга, нарушая геометрию, стремясь к земле, под древней силой тяжести.
Он доживал последние секунды, цепляясь за дряхлые опоры, крепления, когда-то заложенные при постройке. Дом умирал...
И в этот момент страх исчез. В нем не было необходимости, логики и смысла.
Только легкое сожаление и разочарование. Так просто? Без надрыва и боли?
Без глубоких раздумий и терзаний? Без мук?
А как же жизнь, пролетающая в одно мгновение перед глазами?
Воспоминания? Туннель?
Темнота...
И — тишина...
И пьяный ветер под теплыми вешними лучами, нежно поглаживающий молодой девственно-зеленый чеснок...