Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Наш нынешний август неслучайно открывается иллюстрацией столичной, а продолжается Москвою. План у нас нынче такой: славно проводим время на Юге, затем переносимся в Петербург, засим - следуем в Первопрестольную, после чего - возвращаемся е брегам Невы, заключая сей вояж визитом на пиитический Парнас. По-моему, подобное путешествие достойно того, чтобы растянуть его хоть на пару дней. Стало быть, пора...
А начнём, конечно, с Пушкина... с кого ж ещё? Тем более, что он уже удовлетворил своё любопытство Одессою, на то у него был весь июль, и он уже может делиться первыми впечатлениями. Прежде всего - с братом Львом.
- Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман — три последние месяца моей жизни. Вот в чем дело: здоровье мое давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу — я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и ей-богу обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляют мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе — кажется и хорошо — да новая печаль мне сжала грудь — мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехал в Кишинев на несколько дней, провел их неизъяснимо элегически — и, выехав оттуда навсегда, о Кишиневе я вздохнул. Теперь я опять в Одессе и все еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни — впрочем, я нигде не бываю, кроме в театре. Здесь Туманский. Он добрый малый, да иногда врет — например, он пишет в Петербург письмо, где говорит, между прочим, обо мне: Пушкин открыл мне немедленно свое сердце и porte-feuille — любовь и пр... — фраза, достойная В. Козлова; дело в том, что я прочел ему отрывки из «Бахчисарайского фонтана» (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру. Туманский
принял это за сердечную доверенность и посвящает меня в Шаликовы — помогите! — Здесь еще Раич. Знаешь ли ты его? Будет Родзянка-предатель — жду его с нетерпением. Пиши же мне в Одессу — да поговорим о деле.
Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила — но служу и не по своей воле — и в отставку идти невозможно. — Всё и все меня обманывают — на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить — не хочу и полно — крайность может довести до крайности — мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург — когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых, верно б, ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя — у меня хандра — и это письмо не развеселило меня.
О пушкинской хандре свидетельствует и неделею ранее отправленное письмо Вяземскому.
- Мне скучно, милый Асмодей, я болен, писать хочется — да сам не свой. Мне до тебя дело есть. Гнедич хочет купить у меня второе издание «Руслана» и «Кавказского пленника» — но timeo danaos ("боюсь данайцев" - "РРЪ"), то есть боюсь, чтоб он со мной не поступил, как прежде. Я обещал ему предисловие — но от прозы меня тошнит. Перепишись с ним — возьми на себя это второе издание и освяти его своею прозой, единственною в нашем прозаическом отечестве. Не хвали меня, но побрани Русь и русскую публику — стань за немцев и англичан — уничтожь этих маркизов классической поэзии... Еще одна просьба: если возьмешься за издание — не лукавь со мною, возьми с меня, что оно будет стоить — не дари меня — я для того только до сих пор и не хотел иметь с тобою дела, милый мой аристократ. Отвечай мне по extra-почте!
Я брату должен письмо. Что он за человек? говорят, что он славный малый и московский франт — правда ли? Прощай, моя прелесть — вперед буду писать тебе толковее.
Сколь можно судить, "второе издание" "Руслана и Людмилы" и "Кавказского пленника", как просил Пушкин, не состоялось... Вернее, состоялось, но не сразу и не совсем так, как планировалось. В 1824 году Е. Ольдекоп в типографии при особой Канцелярии МВД издал «Кавказского пленника» с текстом на русском и немецком языках - разумеется, без ведома автора. Так что именно пушкинское издание (по сути - третье) состоялось лишь в 1828 году - через Смирдина. Князь же Пётр Андреевич не взялся за дело по причине достаточно уважительной: уже осенью он принялся хлопотать об отдельном издании только что написанного Пушкиным "Бахчисарайского фонтана", за что выручит для постоянно нуждающегося поэта, между прочим, уже в марте следующего года три тысячи рублей. Правда, поэма была сопровождена отдельною статьей князя "Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова" - яркой (как и почти всё у Вяземского), острой, но почти совершенно не касающейся ни самой поэмы, ни её автора. Более, надо заметить, Пушкин издательскими и посредническими услугами князя не пользовался...
А что составляет каждодневную жизнь Пушкина в августовской Одессе? Сколь можно судить, он - прежде всего - знакомится с "кабинетом" Воронцова. Это уже упоминавшийся поэт и чиновник Туманский, некто Завальевский, позволяющий себе в обращении с Пушкиным фамильярности, правда - со снисходительного разрешения самого Александра Сергеевича, Лекс, тошнотворный Филипп Брунов, Левшин, Шварц и, конечно, начальник канцелярии Наместника Казначеев. Против последнего, как мы помним, Брунов, только прибыв к новому месту службы, начинает плести интриги. Об этом нам сообщает ещё один Филипп - наш старый знакомец Вигель. В августе он тоже прибывает в Одессу, разумеется, видится с Пушкиным, и уже вскоре отбывает в Кишинёв. Сердце Пушкина в августе всецело занято одною лишь Амалией Ризнич. Он не на шутку влюблён и даже всерьёз ревнует её к мужу. Насколько далеко зайдут эти отношения, вполне откровенно свидетельствуют октябрьские стихи - того же года, разумеется:
Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит поздное молчанье ночи темной.
Близ ложа моего печальная свеча
Горит; мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются, и звуки слышу я:
Мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя… твоя…
Будущий недруг же Поэта - М.С.Воронцов тоже занят изрядно: обустраивается в доме Фундуклея, что на Херсонской улице, после отъезжает вместе с чиновником Левшиным в Крым - по делам службы, разумеется. Что-то будет дальше?..
Жаль, но нам придётся расстаться с Пушкиным до осени и перенестись в обе столицы. Неразлучные и неугомонные корреспонденты братья Булгаковы обеспечили нас таким неподъёмным массивом информации, что придётся повторить майский подвиг и сделать августовский выпуск "Однажды 200 лет назад..." двухчастевым. Иначе - никак. Мы точно не сможем пройти мимо интереснейших событий, произошедших в России ровно пару столетий до того, как вы, уважаемый читатель, изволили заглянуть к вашему "Русскому Резонеру".
Итак, страшный переполох: в Москву проездом через Ярославскую губернию собирается Государь! Можете себе представить - какими приготовлениями заняты все? Нет - и правильно. Потому что описываемое 3-го августа живущим летом у себя в Семердине Александром Яковлевичем чертовски напоминает всё то же, что происходит и сегодня.
- Кажется, мы живем в глуши, а и здесь есть какое-то движение от будущего приезда государя. Все жители окрестные собираются к Троице бежать смотреть на царя. Меня насмешил плотник, чинивший у нас погреба. «Вот, батюшка, мне 60 лет, а я не видал сроду не только государя, да и ни одного великого-то князя! Хочу, батюшка, идти к Троице, да боюсь». – «Чего же боишься?» – «Да не пустят, я чаю, меня; ведь много нас охотников-то, куда их всех девать!» Губернатор наш страшно куролесит, всех гонит на дорогу с подводами, а теперь самая рабочая пора; приезжал и сказал исправнику: я тебе влеплю 500 палок! А тот капитан. Иной бы и в ухо заехал за такое приветствие. К помещикам посылает повестки, за подписью сельского заседателя, то есть мужика, а между помещиками есть и генералы полные; хочет, видно, перещеголять своего братца, ярославского губернатора, который, говорят, всю дорогу устилает дерном. Говорят, что экономические так разорены, что тут же, на дороге, милостыню просят, а другие грабят, и все собираются подать жалобу государю...
А Константин Яковлевич, поддакивая, снова упоминает новые владения графа Воронцова:
Сегодня государь будет на Каменный остров, где останется до отъезда. У вас пробудет, как слышно, ровно семь дней. То-то Москва возликует!.. Ох, беда! В южных губерниях саранча, кроме Крыма, в Екатеринославской, Херсонской губернии и даже в Бессарабии все пожирает. Чекменев мне сказывал, что их департамент берет уже меры для продовольствия сих губерний. Я слышал также, что белорусские переводят несколько миллионов на пособие краю.
Упоминается Константином Булгаковым и герой нашего цикла "Бестиарий "Русскаго Резонера"" - Сергей Уваров. Упоминается без симпатии - впрочем, кажется, трудно вообще найти человека, который бы подобные чувства к Уварову испытывал.
- ...На место Рибопьера кто? Уваров, который сохранит и мануфактурный департамент. Рибопьеру наследовать будет трудно, и я не знаю, как Уваров справится, да и как станет у него времени. Слишком много, кажется, захватывает; и та или другая часть, если не обе, должны пострадать, а у него еще и Академия. Я вчера его там видел; уверяет, что он узнал о своем назначении только третьего дня вечером, когда указ был подписан, но я ему не верю. Впрочем, дай Бог, чтоб дело шло хорошо. О Рибопьере сожалеют. Он просился совсем в отставку и сбирается ехать в смоленские деревни экономничать на несколько лет. Он не нажился в своем месте, а живши в столице, напротив, расстроился, хочет поправить, переселясь со всем семейством в деревню. Я уговаривал его послужить в другом месте, но он, показывая мне трех детей своих, отвечал: «Вот кто требует сей жертвы». На это и отвечать нечего...
С Уваровым всё понятно, а вот Александр Иванович Рибопьер - личность крайне примечательная!
Сын погибшего при взятии Измаила бригадира, Александр был... чертовски хорош собой. Вот что пишет о нём вездесущий наш знакомец - Вигель (неравнодушный к подобным нюансам):
Необыкновенная красота мальчика, геройская смерть отца и великие подвиги деда заставили строгую иногда по необходимости, но всегда чувствительную и добрую Екатерину взять отрока под особое свое покровительство: она сделала его офицером конной гвардии, часто призывала к себе и любовалась им. В восемнадцать лет, когда Павел пожаловал его камергером, на плечах у него такая была головка, за которую всякая, даже довольно пригожая девица готова была бы поменяться своею.
Военный, дипломат, финансист - везде он был способен, везде - к месту, всюду проявлял удивительные качества разносторонней своей деятельной натуры. В 1816 году, отправленный в Смоленскую губернию для розыска неизвестно куда запропастившихся 7 миллионов (!!) ссуженных обывателям государственных рублей, Рибопьер успешно их сыскал, разоблачив страшные злоупотребления уездных чиновников. Именно ему было поручено учреждение Государственного коммерческого банка, а затем, став председателем Заёмного банка, Рибопьер сделался главным лицом в системе государственного кредитования. Отчего же сей славный муж покинул столь высокий пост? Представьте - из принципиальных соображений. В том самом "нашем" 1823-м по представлению Аракчеева на место министра финансов Гурьева (своего рода "крёстного отца" Рибопьера в мире финансов) был назначен Егор Канкрин. Человек, видимо, не лишённый сугубо симпатичных черт характера, Рибопьер подал в отставку - вослед за своим начальством. Отметим фразу Булгакова: "... Он не нажился в своем месте, а живши в столице, напротив, расстроился..." Знакомо! Спустя десять лет точно также столичная жизнь окончательно "расстроит" финансовые обстоятельства Пушкина, и точно так же станет он мечтать - подобно Рибопьеру - о жизни в деревне! Итак, 10 августа 1823 года Александр Иванович был уволен с должности управляющего банком. Надо полагать, Уваров будет... пооборотистей бессребреника Рибопьера! Недаром Константин Яковлевич с иронией замечает: "Надобно наперед посмотреть, как он дела поведет и приятно ли будет с ним служить, как то было с его предместником".
Есть и ещё вести с Юга:
Воронцов очень рад ордену Св. Екатерины. Я от него получил письмо еще из Кишинева, но он на другой день выехал в Одессу. Пишет, что дела множество и минуты не имеет свободной. Легко верю.
Великая вещь - дружба! Казалось бы, какая разница в должностях - прославленный боевой генерал, всемогущий наместник огромных территорий, наделённый чрезвычайными полномочиями - и почт-директор, хоть бы и столичный. Однако не всё так просто! Обоих связывают году службы в Молдавии в 1810-1812 гг под руководством Каменского и Кутузова. И Константин Яковлевич вовсе не "какой-то", а вполне состоявшийся чиновник высшего ранга и знакомый с великим множеством влиятельных лиц - и покойных, и здравствующих: адмирал Чичагов, П.М.Волконский - генерал-фельдмаршал и начальник Генерального штаба, Нессельроде... К 1823 году Булгаков, между прочим, - действительный статский советник, что по табели о рангах соответствует ни много, ни мало званию генерал-майора. И ещё кое-что, достаточно полно раскрывающее симпатичные его черты...
Ты пишешь: хорошо, если бы вдруг упало тоже и тебе тысяч десяток десятин в Бессарабии. Я не люблю, мой милый и любезный друг, писать о делах, не совершенно конченных, но после твоего пожелания пророческого не могу умолчать; итак, прошу слушать...
Итак, московскому (и менее успешному) брату Александру Яковлевичу вздумалось каким-то образом приобресть земельные угодья в Бессарабии. Средств, понятно, на это нет, но можно похлопотать о... пожаловании ими.
- ... За несколько дней до отъезда государя, толкуя с Тургеневым (ибо без него не может быть доброго дела) о Бессарабии, сказал я ему, что хорошо бы и мне там достать землю. «Зачем же дело стало, надобно просить». – «Да как просить? И о себе просить не умею». – «Надобно просить князя». Тургенев вслед за тем сказал князю, что я имею к нему нужду переговорить, и намекнул ему, в чем дело. Две недели (нет, меньше, во вторник будет две недели) назад князь, приехав в департамент, сам вызвался со мною говорить. Я ему, сколько умел, объяснил мое желание иметь участок земли в Бессарабии как памятник службы моей в Молдавии и на Бухарестском конгрессе. Он принял просьбу мою и милостиво и горячо, велел мне написать к себе письмо и быть покойным. Поцеловал меня при уверении в искреннем участии. Так мы с ним и расстались. Письмо мне сочинил Тургенев (сам бы я, право, не нашел, что сказать), кое-что я убавил и послал к князю в Царское Село. Перед самым отъездом государя, в третьем часу утра, он с ним работал, и тотчас написал мне записку, которую при сем прилагаю. Я забыл сказать тебе, что князь меня спрашивал: сколько я желаю иметь десятин? Ну уж я никак не мог взять на себя определить – сколько, а сказал, что всем буду доволен, что государь по милости своей мне назначит. Тургенев и тут не дремал, шепнул князю, что Фонтону дали 5000. Как скоро князь возвратился из Царского Села, я поехал его благодарить и увидел с удовольствием, как ему самому это было приятно. Государь принял весьма благосклонно мое желание, прочитав письмо к князю, и тотчас согласился, но: «Сколько он желает иметь?» Князь сказал, что он от меня не мог сего добиться. Государь приказал ему снестись с Нессельроде и назначить по их усмотрению, сообразно с примерами других, коим пожалованы земли. Князь написал тотчас к Нессельроде. Какой ответ получил, – увидишь при сем в копии, также ответ князя графу и отношение барону Кампенгаузену. Все сии бумаги можешь у себя оставить, а письмо князя возврати: я его сберегу, как новое доказательство его ко мне милости. Я не надеюсь, чтоб государь дал 10 тысяч, ибо столько же пожаловал Нессельроде; но все-таки что-нибудь да получу, а Балыи берется уже все устроить, все, что нужно в будущем моем имении. Кампенгаузен должен поднести указ к подписанию. Ну, мой милый друг, что ты скажешь о своем вдохновении? Тут видно, что оно от сердца. Братское твое желание дошло до Бога...
Ну не славно ли? Десять тысяч десятин - и даром! Вот это подгончик от брата! Обратите внимание - и тут не обошлось без хлопотуна Александра Ивановича Тургенева!
В завершающей части мы узнаем - как встречала Государя Александра Павловича августовская Москва, разумеется, полистаем "Санкт-Петербургские ведомости" и почитаем написанные ровно двести лет назад стихи.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде по публикациям на историческую тематику "РУССКIЙ ГЕРОДОТЪ" или в новом каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ЛУЧШЕЕ. Сокращённый гид по каналу
"Младший брат" "Русскаго Резонера" в ЖЖ - "РУССКiЙ ДИВАНЪ" нуждается в вашем внимании