Составляю маленькую книжицу о всяких знаменитостях, с которыми приходилось встречаться по делу, без дела и даже мимолётно.
Его однажды я видел при следующих обстоятельствах. Были дни русской литературы в Казахстане. Давно это было…
Писатели соорудили грандиозный венок, чтобы идти к железному Ленину, Царство ему небесное…
Они уже вышли все. Евтушенко величественно снимал эту процессию на шикарный шведский фотоаппарат «Хассельблат». Был он, Евтушенко, в заграничных штанах матрасной расцветки. Тут же суетился фотограф местного республиканского партийного органа Энгельс Чиковани, Царство ему небесное...
Суетился он передом к процессии и задом к Евтушенке. И случайно этим задом его задел… Тогда Евтушенко, решительно развернув его за плечо лицом к себе, отчётливо, мгновенно и зло отчеканил:
— Сейчас как ёбну между рогов, позвоночник в трусы просыпется!..
Отчётливый ямб, а может и хорей, почувствовал я в этой эпической импровизации.
Я только тогда и понял, что он, в самом деле, поэт. Из всего Евтушенки я только это и помню. Но кажется мне, что эти молниеносные слова стоят всего полного собрания его сочинений, во всяком случае, другого выражения такой же силы в них я не встречал. Главное, что и слова тут самые что ни на есть русские. Впрочем, я мало читал его…
***
Однажды мы задумали издавать журнал. Тогда я был ещё начинающий мелкий щелкопёр. Но, с апломбом, наверное. Из дальнейшего прискорбного повествования это станет ясно. Решили не мелочиться. Будущим читателям сообщили, что наши корреспонденты будут заниматься политической и художественной публицистикой. Что такое художественная публицистика? А шут его знает. Это было мнение издателя и главного редактора.
— И обязательно будет тема дня, — сказал я. Редактор кивнул.
Не поскупились мы и на название: «VIP-premier». Теперь я чую, что тут тавтологией попахивает. Значит, у нас должны быть представлены только первые персоны. Так появился в прицеле нашего шкурного творческого интереса Евгений Евтушенко. Он тогда, если помнит кто, в первых поэтах ходил. Был нашим всем. С чем категорически не соглашались ещё два-три тогдашних солнца русской поэзии.
— А не пишете ли вы уже, Евгений Александрович, прозу, — спросил я его по телефону.
— Да, мы пишем уже прозу, — сказал телефон, — но деньги за прозу мы берём вперёд, поскольку имеем уже большой по этой части опыт…
Мы всей редакцией, два человека, посчитали все наши наличные средства. По расценкам автора их оказалось на пять с четвертью страниц означенной прозы.
Дальше я сижу уже в низком кресле на переделкинской даче. И мы ведём, как полагается в таких случаях, вынужденный литературный разговор. Перед тем Евтушенко скрылся в некое смежное помещение и вдруг выкатил оттуда, вспыхнувший на солнце бриллиантовыми лучами, столик на колёсах. Столик во все два этажа уставлен был невиданными мной в большинстве своём бутылками с умопомрачительными надписями на многих басурманских языках, недоступных мне и тогда и сегодня. Столик остановился и нежный стеклянный звук раздался.
Вот с тех-то самых пор я и знаю, что враг рода человеческого существует на самом деле и вводит в соблазн и скверну слабых людей вроде меня. После этого нежного чудотворного хрустального звона мой язык вдруг стал независимо от меня лепить нечто, что я с трудом поспевал осмысливать.
— Можно я вас называть буду — тёзка, — сказал я поэту Евтушенко, когда отдал денежку. Он чахло кивнул. — Я бы на вашем месте другой псевдоним взял. А то в этом ряду нет необходимой логики — Рождественский, Вознесенский и вдруг Евтушенко. Рождество, Воскресенье и вдруг совсем из другой оперы… Вот если взяли бы вы себе фамилию Христопродавцев, хотя, да, не звучит… Ну, или там — Синедрионский, Гефсиманский, Крестовоздвиженский — появилась бы новозаветная логика: рождение, вознесение, предательство, суд, смерть. Вся жизнь Христа как на ладони…
Евтушенко стал смотреть на меня со скукой. Лицо его стало совсем старушечье.
— Ну, дело не в фамилии, — вяло стал объяснять он суть творческого процесса. — Суть в том, что внутренние эманации требуют лингвистической точности и чёткого синтаксического обрамления… Ну, вы же читали мои стихи?..
— С детства, — неожиданно и нагло соврал я, — с детства я читаю ваши стихи и насчёт эманации не согласен…
Тут почуял я, конечно, какими гибельными последствиями чреват этот вполне никчемный разговор двух замечательных интеллектуалов, но с некоторым ужасом понял, что не могу остановится. Тяга к умному разговору вдруг одолела меня и положила на обе лопатки.
— Я её, эту эманацию, в таком виде просто не принимаю. Если, к примеру, старый друг к вам не ходит, значит это, скорее всего, что вы ему пакость сделали... Иначе он не перестал бы к вам ходить. А сказать о тех, кто продолжает по простоте душевной к вам ходить, что это «разнообразные не те в праздной суете» это, простите меня, прямо оскорбление какое-то. К вам ходит вообще кто-нибудь после этого?..
Именно на этой отметке моей литературоведческой глубины Евтушенко вдруг повернулся к означенному выше столику с сияющей благодатью и, обещавший многое свет, угас для меня. Живительный сок в так и не раскупоренных бутылках, произведённых в краях коллективного запада, уехал туда, откуда прибыл. В укромные недра таинственного чудесного чулана. Жестокий он оказался всё-таки человек. У меня даже завертелись в голове бессмертные пушкинские слова насчёт сукиного сына.
Давно это было. С тех пор я и отношусь к стихам Евтушенко (как бы это сказать поумнее опять же, соответственно теме) индифферентно, пожалуй. Гений и злодейство несовместны. Хотя, при чём тут Евтушенко? Язык мой — враг мой, ведь это же оказалось ясным, как божий день.
Впрочем, проза евтушенковская оказалась слабенькой. А, может, это он мне специально тогда брак какой подсунул, чтобы научился я владеть языком…