Скованную холодом землю окутали сине-серые сумерки предзимья.
Места здесь были глухие. Старый тракт, тянущийся от Новгорода к Владимиру, огибающий большой волок к Востоку, казался совсем запущенным. По краям поросшей сухой травой дороги, высились молодые деревца, похожие на скрученных черным чародейством русалок. Они тянули к тяжелому небу костлявые руки, а над ними высились вековые гиганты, черные, окоченевшие, в чьих ломаных пальцах-ветвях, путался холодный ноябрьский ветер.
Копыта коня Ворона мерно ступали по мерзлой земле. Позвякивала сбруя. Мар слегка покачивался в седле, натянув на голову глубокий капюшон черного плаща, и казалось, что он спит.
Чуткий слух воина-жреца Мораны улавливал далекий вой волков вдали, протяжный, заунывный. Тихо, тихо, в глубине древесных зарослей, скрежетали, двигаясь в полудреме молодые лешие, чутко сторожащие пределы своего царства. Возилась в древних корнях мелкая лесная нечисть, почти неопасная для человека. Ухнул и тут же замолк расшалившийся аука. Ворон отметил, что нечисть споро убирается с его дороги, или пытается схорониться поглубже в земле, замерев в распадках, под корнями. Никому не хотелось встать на пути воина-жреца.
К запаху прелой листвы, холодной и влажной земли и болот примешался приятный горьковатый запах жилья.
Ворон хмыкнул. Здешние земли еще помнили спорую поступь Ордынских коней, пламя княжеской усобицы. Сполохи пожаров. Крики людей, лязг стали. Земля, казалось, надолго впитала в себя алую человеческую кровь. Говорили, что тут долгое время хозяйничали трупоеды, да и кое-кто пострашнее. Сюда даже княжеские дружинники старались не заходить. А, вот, поди ж ты, до чего людская натура упрямая и живучая! Все преодолеет! И ничего ей не страшно!
Наведаться в эти места Ворон решил не случайно. Сёстры-ведуньи в Твердыне Морановой говорили о сгущающихся тенях на юге. О снах, полных крови и пламени. О мраке, в глуби которого бьётся, словно чёрное сердце, жиреет от крови и страданий, будто гигантская пиявка, нечто голодное, нечто могущественное. О страхе, что клыки свои вонзил в плоть людских земель.
Оно и немудрено. Крови и слёз всегда вдоволь, особливо когда князья свои споры решают. Не гнушаясь даже тем, чтобы водить на Русь степняцкие отряды. А там, где война и смерть – там и нечисть, как свита любого большого горя. Много погани породила Великая Тьма.
Но на этот раз было нечто посерьёзней, чем стаи трупоедов да упырей. Сёстры почувствовали обжигающий лёд Тьмы. А это уже посерьёзнее, чем любая нечисть. Если ткань мироздание где-то затрещала по швам – не важно, по вине ли ведьм и волхвов древних и мрачных богов, или просто потому что где-то пролилось слишком много крови, слёз, ненависти и злобы, – значит, где-то вновь взбухнет нарыв Великой Тьмы, отворятся врата в преисподнюю, изрыгая гнилостное искажающее дыхание пекла и тварей, что в нём обитают. И чтобы закрыть, затянуть прорыв, вряд ли хватит сил одних только слуг Морановых. Поэтому, такие явления стоило пресекать в зародыше, пока гниль не распространилась по венам мироздания.
Поиски привели его в одно из селений на востоке Владимирской земли. Княжеская усобица крепко ударила по людям, измученным страхом и лишениями. Поэтому, когда Ворон только появился, к нему отнеслись с опаской и недоверием. Но как только увидели медальон в виде Моранова серпа на его груди, то чуть ли не в ноги повалились. «Батюшка, помоги!», «Батюшка, защити!», «На тебя одного уповаем!». Оно и немудрено. Князьям горести простого люда не шибко-то интересны, если, конечно, это никак не сказывается на размере приносимого людьми оброка. Куда важнее решить споры о том, кто будет сидеть на каком престоле, кто будет Великим Князем. А с нечистью пусть люди как-то ладят сами. Именно поэтому единственным заслоном между испуганно жмущимися в избе людьми и населяющих ночной мрак чудовищ, были воины-жрецы Морановы. И несмотря на увещевания Церкви, люди предпочитали обращаться к ним. Впрочем, и многие церковники, даже, на это смотрели сквозь пальцы.
Расспросив местных, Ворон узнал, что в здешних лесах, а с недавних пор и в деревне самой, стали чаще пропадать люди. Какое-то особенно лютое лихо завелось на этой земле. Началось всё с того, что тут стали пропадать путники. Списали это всё на расплодившуюся после войны нечисть. Местные были калачи тёртые, они знали, где ходить, а где нет. Где можно собирать грибы-ягоды, где деревья рубить, или зверя бить. А куда лучше соваться не стоит. Старались научить этому и путников. Но, видимо, не всем наука на ум шла. Потом стал пропадать домашний скот. Коров, овец, коз резали прямо в стойлах. А по-настоящему забеспокоились, когда пропали две мельниковы дочки, через месяц жена кузнеца и, совсем недавно, маленький сынишка вдовы. Люди стали бояться лишний раз в лес ходить, а по ночам наглухо запирались по избам. Говорят, по ночам можно было услышать, как что-то скребёт бревенчатые стены, слышны мягкие шаги, хриплое дыхание.
Люди были напуганы. И молили избавить их от напасти...
***
Продолжение тут
Цикл "Моранов Серп"