Почему люди, имеющие проблемы, так редко обращаются к психологам? Да потому что психологам надобно рассказывать об этих проблемах начистоту. Иногда выворачивая наизнанку всю душу. А по-другому никак. Так как психологи, собирая анамнез проблемы, работают с информацией. И если она оказывается неполной или недостоверной, такими же окажутся и выданные рекомендации, а потом и результат психокоррекции. И зная это, а еще зная, что сказать всю правду они не смогут, а врать - лишено всякого смысла, несчастные и не идут за помощью, загоняя свою боль внутрь, где она и трансформируется в одного из самых страшных их «драконов».
…Ему нелегко давалась его откровенность. Во-первых, ему было стыдно за свою «порочность», во-вторых, обнажить свой внутренний мир перед другими означало, лишиться его. А лишиться сокровенного - это окончательно потерять себя. И в таком положении всегда возникает престранный парадокс: людям, оказывается, легче потерять жизнь, чем её смысл… А еще они бояться услышать правду. Так как эта правда зачастую бывает страшнее самой позорной и мучительной смерти. И случай старика был как раз тем самым случаем…
. . . . . . . . . . . . . . .
…В конце концов, он рассказал то, что скрыл от своих однокашников-докторов и психолога.
…Смерть дочери изменила его жизнь кардинально. И потеря профессиональной квалификации была не самой большой потерей. С этим он, пожалуй, мог бы мириться и жить, - после этой трагедии, у него словно открылись глаза, и на многие вещи он стал смотреть по-другому. Собственно, даже не так… Он и до этого никогда не стремился к «потолку», к должностям, и большим деньгам, рассматривая и свой талант, и своё немалое в профессии положение, как вещь обыденную: должность была просто работой, а талантливость – возможностью ею заниматься. Вот и всё. То обстоятельство, что однажды он оказался среди человеческих «сливок» не занимало его, не делало его в большей степени счастливым, чем он был. Счастье у него всегда ассоциировалось с семьёй, роднёй, домом, устоявшимся бытом. Он был из тех людей, которые не любят перемен, плохо к ним приспосабливаются, предпочитая «вариться» в собственном уютном мирке. А потому когда он так неожиданно и страшно рухнул, он был несчастен как никто другой.
…Вполне доверяя расхожей истине, что «время лечит», он предпринял попытку не оглядываться на прошлое, начать жизнь заново. И у него не получилось. Причина оказалась самой невероятной - он стал… извращенцем.
…Он помнил даже день, когда эта страшная метаморфоза с ним произошла.
…Тогда на приём пришли двое – мать с сыном. Парнишке было уже шестнадцать, он был почти уже взрослым, но мамаша, тревожась о его состоянии, вошла в кабинет вместе с ним, стала сама рассказывать о случившейся с ним неприятности. (Прибивая недавно полочку, парень случайно ударил себя молотком по пальцу, отбил ноготь). Теперь этот ноготь отслаивался, приподнимался над ложем, сделался подвижным, болел при нажатии. Его нужно было убрать.
И он, хирург, его убрал. Надолго запомнив связанные с этой простейшей операцией ощущения. Точнее, не ощущения, а парнишку, который отчего-то сделался для него вдруг «очень важным» и «симпатичным»…
…Его волновало в нём всё: и его нежная белая кожа, и волосы, и большие ладони, и лопатки, и спинка, и необыкновенно красивые, как ему показалось, большие влажные глаза…
…Он не спал всю ночь, пытаясь разобраться в этом новом, совершенно незнакомом для него чувстве. Точнее… Чувство было знакомым. И оно было родом из детства. Это было то, что называется, первой влюблённостью. Однако он был сражён не столько тем, что эти нежные детские переживания вдруг отчего-то вернулись, сколько тем, что предметом обожания была не девушка, а именно юноша, почти еще мальчик.
А дальше стало всё еще хуже…
…Не лишенный остатка здравого смысла и совести, он пытался бороться с собой, противиться «гадкому» влечению, однако оно, это «развратное чувство», накатывая временами буквально до умопомрачения, в конце концов завладевало им без остатка.
…Теперь он караулил подростков у школ и на стадионах, около клубов и спортзалов… Он приезжал туда на машине, останавливался чуть в стороне, и глядя через тонировку стекла, как они, веселые и «сладкие», идут стайками, сидел, закусив кулак, тосковал… Дальше он возвращался домой, падал лицом в подушку и рыдал, рыдал, рыдал, рыдал…
…Это состояние невозможно было сравнить ни с чем. Это было горе. Большое и самое настоящее. Как у приговорённого к казни преступника или умирающего от неизлечимой болезни больного. Оставаясь в рассудке, эти несчастные, отчётливо понимая своё положение, смотрели теперь на мир, как бы со стороны, больше не являясь его частью. И страшно горюя от того, что никогда не смогут вернуться в него, что для них всё уже безвозвратно кончено, умирали от своей тоски заживо.
…Но самое противное в его ситуации - ситуации человека не больного и не осужденного, - было то, что он также не мог найти своей беде выхода. Ничего не трогало, не интересовало, не грело! Все прежние житейские «темы» представляясь теперь предельно мелочными и ничтожными, отошли куда-то очень далеко, больше не волновали желаниями. Теперь все его желания сошлись «на любви» к подросткам своего пола, и он не мог, не имел сил(!) этим желаниям противиться…
…Он несколько раз пытался внедриться в их среду, приходил, например, на молодёжные соревнования или спортплощадки, где они тренировались или играли в футбол, волейбол, присоединялся к игре. И его опять поразила случившая с ним метаморфоза. Будучи по факту уже немолодым, он вдруг неожиданно легко стал «катать» мяч, подпрыгивать у сетки. Впрочем, поразило не только это. Однажды он неожиданно обратил внимание, что… помолодел. Ушли седина, «живот», разгладились на лице морщинки, кожа сделалась упругой, больше не дразнилась желтушными старческими «веснушками». А еще голос… Он стал молодым и звонким. Пацанва, отмечая его отличную физическую форму и фигуру, зауважала…
…Впрочем, уважали его недолго.
…Он испортил всё сам.
…Кокетничая и хихикая как девочка, он делался раз от разу всё гаже, прилипчевее, и однажды оказался в одиночестве.
…Нет, они его не били и даже не оскорбляли. Просто уже обо всём догадавшись, мальчишки прятали глаза, отворачивались, немедленно уходили с площадки едва он появлялся. Они больше не велись и на его даже очень щедрые угощения…
...Его мир рушился, жизнь, лишенная смысла, тяготила.
…А еще он стал сходить с ума. (А как по-другому можно было обозначить то, что он вдруг стал стыдиться и ненавидеть собственное тело?..)
…Ему с некоторых пор стало гадливо к нему даже прикасаться. Появилась навязчивая, как бред, мысль, что это именно оно, «мерзкое и мужицкое», и «было во всём виновато» (если бы оно не было «мужицким», «мальчики его непременно любили бы»…) Ему всё чаще теперь представлялось, что оно, его тело, было не его собственным и не таким, каким должно было быть. И он раз за разом пытался эту «ошибку» исправить…
…Он брил теперь не только лицо, но и ноги, грудь, выщипывал особо настырные на них волоски и брови, делал эпиляцию, маникюр и педикюр. Сидя вечерами у себя дома, он «развлекался» тем, что красил ногти в яркие цвета, наносил макияж, надевал парик, рядился в заранее купленную женскую одежду. …Разглядывая затем себя в зеркале, он находил, что… «хорошенькая», и, тоскуя о чем-то таком, чего не мог выразить никакими словами, не желал умываться, укладывался спать, преодевшись в кружевную ночную сорочку. А утром, снимая её, смывая лак и косметику, тосковал еще больше, категорически не желая возвращаться в мужскую свою ипостась… И однажды этот внутренний в нём плачь достиг своего апогея…
…Он нарядился тогда в девичий топик, тонкие узкие джинсовые бриджи.
…Бриджи не застёгивались: молния на ширинке не сходилась – мешали выпиравшие из неё «муди»…
…И вдруг его осенило! Так вот в чем, оказывается, было дело! В этих его «бубенцах» и «перце»! Которых у нормальных девушек не должно быть уже по определению!
Он помчался в кухню, схватил нож, в одно мгновение спустил штаны…
…От неминуемой трагедии его спасла… рука. Да, да! Его вторая рука!
В то время, как одна конечность пыталась отрезать его «хозяйство», другая – перехватив ее у самого запястья, не давала это сделать. Они ожесточенно боролись, выламывали друг у друга пальцы, выкручивали суставы, зверски щипались, когда «хорошая» рука, наконец, одолела «плохую»…
…Однако вовсе не то обстоятельство, что однажды он может остаться без «яиц», заставило его, наконец, обратиться к психиатру. Его страшило, что вместе с этой трагедией откроется и его тайна. Которая в мгновение ока сделавшись достоянием общественности, дойдёт и до его коллег, друзей, однокашников…
…Он уехал в столицу, нашёл платного анонимного доктора.
…Тот внимательно выслушал о проблеме и вдруг огорошил: во-первых, проблема оказалась не такой уж страшной и редкостной; а, во-вторых, прекрасно поддавалась медикаментозной коррекции. Всё дело было, оказывается, в… климаксе. Этот естественный период в жизни любого человека, когда он переступает порог от молодости к старости, в подавляющем большинстве проходит почти незаметно, отражаясь только на внешности, – человек полнеет и седеет. Но иногда может преподносить и весьма неприятные и даже неожиданные сюрпризы. Как, например, у него. И тогда люди сходят с ума, обретая зачастую не просто бредовые идеи, но становятся буквально одержимыми их реализацией. Короче, всё дело оказалось в недостатке «мужских гормонов». И проведя корректирующий их курс, по мнению спеца, «всё обязательно придёт в норму, стабилизируется»…
…Сказать, что айболит ошибался, было бы неправдой. Терапия помогла. Она сняла острый «женский синдром», подняла жизненный тонус и настроение. А еще отразилась на его внешности и сексуальной ориентации, – он еще больше помолодел, вернулась тяга к противоположному полу. Он даже подумывал заново жениться. Однако не получилось. Подвёл рак.
…О том, что гормональная терапия чревата онкологией, он знал еще со студенческой скамьи. Однако его проблема не оставляла ему выбора. А еще была надежда, что он таки «проскочит», не попадёт в тот злосчастный пресловутый «процент»… Не повезло, - он попал...
А дальше, едва он приступил к химиотерапии, вернулась депрессия. А вместе с ней и ощущение вины за ту давнишнюю в его жизни трагедию. Временами казалось душа буквально вопила, «что это он, негодяй, натворил непоправимое», «и теперь снова не даёт ей, дочери, жить, опять загоняет в могилу…» И эти непрекращающиеся шизоидные «концерты» рвали психику не по-детски…
…Стандартные объяснения столичного спеца, к которому он опять поехал, сводились к банальному: мол, это «побочка» от химозы; и это обязательно когда-нибудь пройдёт…
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Он давно уже закончил свою терапию, работает, но… продолжает страдать от навязчивого чувства вины и ощущения горя от чьих-то несбывшихся надежд…
…Он ставил передо мной, эзотериком, вопрос ребром: в чем причина его страданий? Откуда взялось это стойкое ощущение вины перед дочерью? В чем, наконец, чёрт возьми!, он перед ней виновен?!
И я опять ответила вопросом на вопрос: а всё ли он мне и сейчас до конца рассказал?..
Хм… И старик опять опустил глаза, уронил лицо в ладони…
(продолжение следует…)