— Большой латте с соленой карамелью, пожалуйста, — кидаю короткий взгляд на баристу и возвращаю внимание к телефону. Сообщений никаких не приходит и важных заметок сейчас записывать не нужно — просто очень неловко удерживать долгий зрительный контакт с незнакомым человеком и пристально наблюдать за его работой. Я никогда не была комуникабельной.
— Нет такого, — практически фыркает тучный мужчина за стойкой, складывая руки на груди, — только обычный кофе.
Я пару секунд непонимающе смотрю на возрастного черного мужчину и поджимаю губы, пряча разочарованный вздох.
— Давайте что есть.
Мужчина устало всплескивает руками и закатывает глаза, забирая из плошки заранее кинутую мной купюру, и принимается за варку кофе. Еще раз кидаю на него короткий взгляд исподлобья и оглядываю кафе, стараясь сделать выражение лица настолько безразличным и незаинтересованным, настолько это возможно.
Я никогда не была человеком стеснительным, но зайдя в забегаловку не самого благополучного района города после репетиторства неподалеку, заставила себя пожалеть, что надела красный летний сарафан, а не камуфляжный комбинезон. Контингент здесь состоит из простых и бесхитростных работяг, которые скорее только свистнут в след, чем перейдут к активным действиям, но все равно как-то не по себе.
Листаю ленту инстаграма и переминаюсь с ноги на ногу: очень жаль, что здесь не подают латте, потому что мне очень нужно выложить в профиль фото картонного стаканчика, чтобы все думали, что я жива и у меня все в порядке.
И все так и есть — отчисление из колледжа не стало огромной неожиданностью — я планомерно скатывала свои оценки до этого момента, а спустя год пришло и смирение — я поняла, что недостаточно амбициозна и умна для выбранного универа и просто кивнула ректору на слова об отчислении, забрав документы без лишних слов. Родителям сообщать подобные вести я не посчитала нужным и устроилась репетитором на фрилансе — единственное, что у меня хорошо всегда получалось в этой жизни, это читать, так что с подачей материала по литературе проблем не возникало.
Беру из пиалы небрежно кинутую продавцом сдачу и обреченно хмыкаю, пересчитывая купюры в кошельке.
Денег осталось немного, даже несмотря на подработку — придется искать другие варианты. Но вопреки незавидному положению, не особо переживаю: меня давно уже накрыло безразличие — не депрессия, а скорее, я смирилась с собственной бесполезностью.
Бросив тихое «спасибо» беру со стойки стакан с кофе и, к своему огорчению, выпиваю его в три глотка — напиток едва теплый. Можно было бы устроить скандал и попросить новый напиток, сетуя на то, что мужчина воспользовался словами «не местная», которые, уверена, читаются в моем взгляде, но я только закатываю глаза и выбрасываю стакан в урну.
Планировалось, что так перебью аппетит и бурая жижа заменит мне обед, но видимо, придется найти где-нибудь сэндвич или еще что-то, способное убить поджелудочную.
Над входной дверью брякает звонок и я инстинктивно оборачиваюсь на звук, мазнув взглядом по вошедшему, но возвращаю внимание к копанию в сумке, чтобы найти солнечные очки в этой бездонной пропасти.
День, на удивление, стоит жаркий, а яркое солнце в этом районе не щадит никого: в целом квартале недавно прошел снос домов и непригодных построек, для очищения площади строительными компаниями, поэтому спрятаться в тени просто невозможно — квартал теперь представляет собой натуральный пустырь с забегаловкой в центре — хозяин, очевидно, ждет, пока цена этого клочка земли взлетит до небес, и он сможет уйти на покой до конца дней своих, всего лишь продав это убогое место.
Несмотря на середину сентября, последние несколько дней погода очень радует безоблачностью и едва уловимым прохладным осенним ветром, поэтому я усердно выгуливаю свой оставшийся летний гардероб, но весьма опрометчиво каждый раз забываю про морозные вечера, так что вспомнив об этом, судорожно начинаю перебирать в памяти маршруты автобусов и ближайшие остановки, чтобы добраться до дома за светло.
Из сумки достаю блокнот с ручкой в жалкой надежде на то, что на автобусной остановке меня посетит вдохновение, и я накарябаю чуть больше, чем жалкое четверостишие с рифмой на глагол и чертыхаюсь, замечая несколько смятых страниц.
Конечно, я отдаю себе отчет в том, что поэт из меня такой же хреновый, как и экономист, что подтверждают все преподаватели курса и ректор, но расстаться с рифмоплетством до сих пор не могу, в тайне лелея мечту о том, что мои писульки чисто случайно заметит какой-нибудь великий издатель и сделает меня знаменитой.
— Не советую этого делать.
Я отвлекаюсь от своих мыслей, обращая внимание на красивый, глубокий мужской голос за спиной, и подцепив пальцем паленые «райбаны» со дна сумки, поворачиваюсь лицом к говорившему, прижимая к груди блокнот, чтобы не выглядеть совсем поехавшей, потратив столько же времени на запихивание его в сумку.
В это же мгновение буквально чувствую, как в груди перестает биться сердце, а голова начинает кружиться от резкого и шумного вдоха: мужчина, недавно вошедший в кафе, держит на мушке продавца за стойкой, который хмурится и поднимает руки вверх.
Выпускаю весь воздух из легких, задерживая дыхание, и инстинктивно делаю шаг назад, упираясь спиной в шершавую поверхность колонны, о которую только что опиралась коленом, роясь в сумке. В ушах начинает шуметь бешеный пульс и я беззвучно открываю и закрываю рот, совершенно забыв, как дышать.
Мужчина, или даже молодой парень, явно предусмотрительнее меня в вопросах погоды: на нем черное удлиненное пальто с серой футболкой под ним, а на ногах массивные берцы.
Мужчина явно не скинхед: татуировок или бритого черепа я не вижу, напротив, у грабителя привлекательная внешность, если поставить за скобки то, что он угрожает людям оружием. В меру брутальный острый подбородок, синие глаза и хитрая улыбка — да, я определенно повелась бы на него, подкати он ко мне при других обстоятельствах. Но мужчина держит в руках массивный пистолет, поэтому мне остается только судорожно вжиматься спиной в колонну и вспоминать, как дышать.
Мужчина не выглядит напряженным: он, вроде, даже улыбается, от чего становится просто максимально страшно. Если он психопат, то одним ограблением может не обойтись.
Так странно становиться участником таких событий: про подобные ограбления, разбойные нападения и терракты в последнее время постоянно говорят по телевизору, но какими бы ужасающими эти вещи не были, они существовали где-то далеко и не про меня, однако сейчас я вполне отчетливо осознаю весь смысл слова «ужас».
Из-за путиницы в мыслях сложно сконцентрироваться на чем-то дельном и я просто не могу заставить себя отвести взгляд от нападающего: плавлю взглядом его замерзшие жесты и стою как вкопанная, вместо того, чтобы подумать о черном выходе или спрятаться под ближайшим столом.
А в следующую секунду делаю то, за что буду ненавидеть себя до конца своих дней: когда я впадаю в ступор, мой мозг начинает работать совершенно необъяснимым образом, так что я медленно, как в трансе, открываю блокнот, перелистываю его до чистой страницы и записываю единственную стоящую строчку за последний месяц: «Плавлю взглядом замерзшие жесты»…
Мой мозг имеет поразительно идиотскую способность в стрессовых ситуациях переключать внимание на отвлеченные вещи: так, будучи ребенком, я увидела, как Стейси, подруга детства, упала с горки и не могла дышать от удара солнечным сплетением, но вместо того, чтобы помочь, я в ступоре начала заплетать ей косички. Стоит ли говорить, что со Стейси мы больше не разговаривали…
Так и сейчас: записываю в тетрадь пришедшую в голову строчку стихотворения вместо того, чтобы адекватно оценить обстановку.
— Уже предсмертную записку пишешь, брусничка?
Вздрагиваю от неожиданной реплики, сказанной совсем рядом, и медленно поднимаю взгляд на мужчину, надеясь лишь на то, что левый глаз не начнет дергаться. Парень наклоняет голову в бок, осматривая меня с ног до головы, и улыбается.
Во рту мгновенно пересыхает от липкого ужаса, охватывающего тело, а мозг лихорадочно начинает соображать, почему «брусничка». Из-за красного платья, очевидно…
— Н-нет, — неуверенно мямлю, не в силах отвести взгляда от пронзительно голубых глаз незнакомца, который, кстати, до сих пор держит на прицеле продавца, выставив руку в бок. — Строчку…придумала. Р-редко…редко удается записать что-то стоящее.
Уверена на двести процентов, что выгляжу максимально убого: руки неконтролируемо потряхивает, а голос дрожит, как у овцы перед скотобойней. То еще зрелище.
Незнакомец как-то фальшиво удивленно выгибает бровь и качает головой.
— Понимаю. Вдохновение — штука коварная, может посетить в самый неожиданный момент. — Он понижает голос в конце фразы и делает шаг навстречу, а я дергаюсь назад от напряжения и жмякаюсь на пол, больно треснувшись пятой точкой.
Подумать о синяке на своих вторых «девяносто» не успеваю, потому что лихорадочно начинаю отползать дальше от парня по полу, суча ногами по холодному кафелю. Мужчина только усмехается и опускает руку с пистолетом вниз.
— Да ладно тебе, брусничка, не такой я и страшный, — весело проговаривает он, тыча в мою сторону пистолетом, мол, давай, поднимайся.
Внутри все обмирает и внутренности будто прилипают к позвоночнику. Даже не знаю, что хуже — оставить свои мозги на стенах захудалой забеголовки или быть изнасилованной на глазах у пятнадцати посетителей. Парень картинно закатывает глаза и недовольно цокает, наклоняясь и протягивая руку.
Мысли от паники путаются и я в ступоре пялюсь на протянутую грабителем ладонь, не понимая, какую игру он затеял.
— Давай же, — так же дружелюбно, но уже со сталью в голосе проговаривает он и я неуверенно вкладываю руку в ладонь мужчины. Выбора все равно нет.
— Вот и отлично, — одобрительно кивает парень, одним рывком поднимая меня на ноги, — а то как не родная.
Кажется, сердце давно уже упало в желудок и теперь обливается кровью, перевариваясь вместе с кофе, потому что я не чувствую даже стука главной мышцы. Руки начинают дрожать еще сильнее, когда незнакомец все еще держит мою ладонь в своей и тянет за собой к ближайшему столику.
Всегда считала, что держаться за руки — это особенный, интимный жест. И чувствовала себя неловко, даже когда брала за руку незнакомому мужчину, который помогал, к примеру, выбраться из катера, когда мы с родителями ездили отдыхать или нечто подобное. Вот и сейчас буквально чувствую электрические разряды, пробирающие все тело, пока парень не отпускает мою ладонь, кивая на железный стул.