Я пересматриваю старые черно-белые снимки, которые когда-то привезла из дома отца. Отбирала специально некоторые, еще когда не родилась Алиса. Когда ее даже не было, что называется, «в проекте». Тогда я все мечтала о сынке, которого назову Вовкой. И вот для этого Вовки я и везла карточки. Вовки не случилось, но случилась дочь, которая, к моему счастью, всегда любит смотреть фильмы о войне. И для которой 9 Мая — это не просто «класс, в школу не надо», а когда она вместе со мной пересматривает эти старые, уже обтрепавшиеся на уголках, но по-прежнему живые снимки дедов.
Деды... Смотрю на них и не могу сдержать слез. Помню, когда была маленькая, тоже пересматривала фотографии и думала, что каждый из дедов здесь уже такой взрослый или даже «почти старый». В детстве возраст воспринимается иначе, разумеется. Да и не задумывалась я ведь даже, сколько им всем тогда было лет. А вот теперь не просто подумала и задумалась, а осознала. И стало страшно так, что не передать словами. Никакими словами.
Прадед — Фролов Иван Васильевич, на момент начала войны ему было всего 39 лет. По сути, даже моложе меня. И к началу Великой Отечественной он ранее уже прошел финскую. Вернулся. А потом, встречая старшую дочь — красавицу Раечку — после выпускного в школе, 22 июня 1941 года, узнал о начале войны. И вскоре сам ушел воевать. Вернулся только после японской. Прадед был очень высоким, почти под два метра. Высоченный и худощавый, он служил в пехоте, в разведке. И, конечно, его отовсюду, из каждого окопа, было видно. Дед нередко, говоря о фронтовых событиях, над этим подтрунивал. И рассказывал мне о сражениях, если просила. Правда, я помню только в основном сам факт того, что он мне рассказывал.
А вот о чем именно — уже, к сожалению, почти не вспомню. Но говорил он в основном отшучиваясь, только о том, что может меня, еще совсем мелкую, не напугать. А пугать там ой как было чем — это я только теперь понимаю. Потому что Ивану досталась «Курская дуга»... От одного этого словосочетания, равно, как и от слова — Сталинград — я немею. И вот теперь, глядя на фотографии прадеда, пытаюсь представить себя, его ровесницу, в тех условиях, в те дни. И не могу. Мне сразу становится страшно так, что инстинктивно закрываю голову руками и сжимаюсь в комок. Страшно... А Иван выжил. Вернулся старшим сержантом. И воспитал двоих детей вместе с женой Евдокией.
Дед со стороны отца — Кожухов Федор Кириллович. Военный летчик. Красавец офицер, родом с южного Урала. Всю войну отлетал на ИЛ-2. Победу встречал в Кёнигсберге в звании капитана. Во время начала войны Федор работал в летной школе в Алатыре — обучал молодых летчиков. В этом городе он и встретил Раечку Фролову, в которую влюбился и любил всю жизнь. И это не фигура речи. Всю войну Раиса ждала Федю, получала от него фотографии и письма. И ждала. Просто ждала. Дождалась! Когда вернулся, вышла за него замуж.
И вот смотрю теперь на них — какие оба красивые, молодые. И снова вдруг меня парализует страхом: Господи! Дед Федор ушел на фронт совсем... мальчишкой! Ему был 21 год. И ничего, совершенно ничего в голове не укладывается. Как это — в 21 год и убивать фашистов?! Как это — в 21 год и в небо, сражаться в небе?! Как?! Не понимаю. И снова реву. Потому что одновременно сразу думается и о бабушке — Рая была еще моложе деда. Могу только на миллионную часть представить, как ей было за него страшно. А вот Федор, рассказывая мне о фронте, помню, ни разу не сказал, что было страшно ему. «Сначала, может, и страшно было. А потом просто воевали», — отшучивался дед. Просто воевали... Просто. Нет, дед, не просто. Тяжело и страшно. Но воевали. Все воевали. И какое счастье, дед, что ты вернулся! Ты и все остальные, кто смог выжить.
Мой второй дед — Федин Борис Михайлович, отец моей мамы. Ушел на фронт практически с первых дней. Когда летом 1941 года стояла невыносимая жара, солдатам пить приходилось нередко даже из сливных бачков. Борис был самый молодой из дедов — ему только исполнилось 18 лет. И каково было этому юнцу, участвовать в битве под Севастополем? Не знаю. И не смогла узнать. Деда Бориса не стало очень рано. Хотя он вернулся с фронта. Точнее, из лагеря. И все, что я о нем знаю, — только с рассказов мамы. То, что он успел ей передать. В плен Борис попал после одного из сражений. Когда фашисты осматривали убитых и искали тех, кого можно забрать в лагерь. Дед пытался притвориться мертвым, но не вышло. Его и еще нескольких «угнали». И до Победы он пробыл в одном из лагерей.
Выжить там ему помогла одна пожилая австрийка. Случай здесь совершенно кинематографический. Но при этом реальный. Борису в лагерях досталось работать за каким-то станком. Однажды он увидел возле станка кусок хлеба. Приличный кусок. Не черствую корку. А хороший, ароматный кусок ржаного хлеба. Разумеется, оголодавший, он тут же съел его. Почти украдкой. То же самое повторилось на другой день — снова хлеб. И снова дед его съел. Такие «пайки» стали появляться каждый день. И тогда Борис решил подкараулить и узнать, кто это делает. И выяснил — какая-то австрийская фрау подкладывала ему перекусы. Когда он снова выследил ее, то остановил и на ломаном немецком спросил — для чего это она делает? И фрау ответила: «Ты похож на моего сына. Я хочу спасти тебя. И надеюсь, что моего сына тоже спасет какая-то русская женщина». Спасла ли его русская женщина — выяснить не удалось. Как неизвестно нам и имя той австрийки. Но, вспоминая эту историю, я всегда благодарю ее. Как знать, если бы не она — вернулся бы дед домой? Женился бы на молоденькой Валечке, чтобы вместе с ней потом воспитывать двух дочек — Лену и Олю? Не знаю.
Пересматриваю снимки. Вспоминаю прадеда, деда Федора и думаю о Борисе, которого не успели узнать ни я, ни брат. И мысленно всех их обнимаю и говорю каждому — спасибо, дед! Я горжусь тобой и твоим подвигом. Что там будет дальше, не знает никто.
Но пока живы мы, кто помнит о той войне хотя бы по рассказам. И наша задача — рассказать о вас своим детям.
Чтобы помнили.
Чтобы гордились