Брату бабушки Леониду, прошедшему пешком от Москвы до Берлина и не принесшему домой ничего кроме ран, посвящается…
В семье Лёнька был младшим, последышком. Матери он не помнил и не вспоминал. При слове «мать» в голову лезло страшное: отец, здоровенный мужик, намотав на руку косу, таскает по полу красивую женщину и бьёт смертным боем.
Отняли соседи. Мать, полежав недельку, тихо отошла. С похорон дети, а их было 8, в дом не вернулись. Все разъехались кто куда. Лёньку по малолетству забрала к себе одна из старших сестёр, жившая своим домом.
Так и рос Лёнька не то братом, не то сыном. Дядька, который младше племянников. Хоть и не притесняли Лёньку, а понимал он, что и без него туго.
Он прибился к соседу, охотнику. Старик, проживший всю жизнь в лесу бобылём, рад был мальчонке. Брал его с собой в лес, учил тропить и скрадывать зверя, распутывать заячьи петли и скидки, бить белку дробинкой в глаз, чтобы не портить шкурку.
Совсем оправился Лёнька. Добычливый охотник, теперь он помогал сестре.
Грянула война. Ушли на фронт зять со старшим сыном, Лёнькиным племянником, а его самого по малолетству не брали.
- Знаю, что хороший стрелок, погуляй пока, подрасти. Снайперская винтовка тяжёлая, - гудел простуженным басом мужик горвоенкомате. Лёнька спецом в райцентр приехал, протиснулся без очереди, получив пару беззлобных тычков в спину. А ему: «Погуляй!»
Призвали его в конце первой военной зимы. В полку ему сказали: «У нас все хорошо стреляют», и определили в цари полей. Так Лёнька стал пехотинцем.
Всё ему было внове: змеившиеся по земле окопы и ходы сообщения, по которым нужно было бегать пригнувшись, землянки. Кротовья жизнь!
В первый же вечер в землянке к Лёньке подскочил быстроглазый развинченный парень и предложил сыграть в три листа на новую шинельку.
- Отзынь от парня! В бою добудешь, - бросил немолодой хмурый мужик. Сидя на нарах, он суровой ниткой зашивал растерзанный рукав ватника:
- Вишь, осколком черкануло, - пояснил он Лёньке.
Лёнька ничего не понял, но спрашивать не стал. А мужик продолжал:
- Ты паря, меня держись. Я с самого начала воюю. Вот и до Москвы откатились. А теперь, Бог даст, назад, то есть вперёд пойдём. Очищать землю русскую. Меня Егорычем завть. А ты каких будешь?
- Лёнька.
- Спи, завтра в бой…
Первый бой… Лёнька ворочался без сна. Как это будет? А вдруг не сдюжит он, Лёнька, испугается, побежит. Нет, нельзя бежать. Что он, Лёнька, трус, что ли? 17 ему уже. Полгода семью сам содержал, когда зять воевать ушёл, справился. И тут справится. А вдруг ногу оторвёт? Или руку? Как он такой домой вернётся?
Утром началась артподготовка. Егорыч бубнил в самое ухо:
- Ты, паря, не боись! Тут всё просто. Сосед наш слева – артиллерия, справа – болото. А здесь – мы стоим. Наше дело – фрица вперёд не пустить. Ты не боись её. Пока ты тут – её нет, ну а там…
Слева, кое-как закиданные еловыми лапами, вытянулись в ряд три пушчонки – их артиллерия. Тонкий и длинный как спичка офицерик в бараньем полушубке ходил между пушечками и что-то говорил расчётам. Вправо тянулись ленты окопов.
Было тепло, снег маслился. Где-то тенькала синичка, лес жил своей жизнью. Своей жизнью жил и полк. Кто нервно балагурил, кто курил в кулак, кто-то поправлял оружие. А Лёньке так пронзительно захотелось жить!
Жить! Надеть подбитые камусом лыжи, закинуть за спину берданку, пробежаться по путику. Эх, теперь у него другой путик. Куда-то он Лёньку приведёт?
Из тоскливого плена Лёньку вытащил Егорыч:
- Гляди, паря, сейчас начнём. Ты не дрейфь, в нашем деле главное – через бруствер перевалить, а там – беги и беги, не оборачивайся. Ты меня держись, па…
Последние его слова потонули в грохоте. Пушечки дёргались и плевали огнём. Снаряды уходили далеко за лес, земля вздрагивала, вокруг гремело.
Офицерик-спичка дёргал рукой и смешно, будто галчонок, разевал рот. По его команде пушки одна за другой изрыгали пламя.
- В атаку!
- Ну, господи благослови, пошли, пехота.
Егорыч неуклюже полез на земляную насыпь перед окопом, Лёнька за ним… Всюду пехотинцы, как чёрные запятые, поднимались и бежали вперёд.
Вдруг высоко в небе раздался леденящий душу вой. Небо упало на землю. Земля содрогнулась и встала на дыбы. Опадала она медленно и, казалось, неохотно. Горячей волной Лёньку отбросило назад в окоп. Вдруг стало очень душно, горячий воздух забивал лёгкие. Всюду гудело, ревело, грохотало и лязгало. Запятые лежали на снегу, вокруг них вставали горячие фонтаны земли и медленно осыпались.
Пушечки ещё огрызались, потом замолкли. Офицерик-спичка переломился пополам, на месте пушки была воронка.
Налёт кончился так же внезапно.
Егорыч лежал на бруствере, неуклюже подвернув голову. Он удивлённо и как-то обиженно смотрел в небо. Лёнька сразу всё понял. Быстроглазый парень, жертва пагубной страсти, ничком лежал, раскинув руки. Там и здесь были раскиданы человеческие фигурки.
Тишина, великая, звенящая, укутала землю. Ярко светило солнце.
Слышно было как пищит, оседая, покрытый копотью снег. Где-то возмущённо цокала неведомо как уцелевшая в огненном вихре белка. По огрызку берёзы деловито сновал дятел. Синичка слетела на ветку и, склонив голову набок, удивлённо рассматривала живого Лёньку в грязной драной шинели. Лесная жизнь шла своим чередом.
А посреди этого торжества жизни, задрав лицо к небу, один-одинёшенек стоял молодой солдат Лёнька. Стоял и плакал…
