Дорогой Ксавер! Представляю, как ты будешь удивлен, получив столь плотный конверт. Признаюсь, еще никогда в жизни я не слал такого длинного послания, однако сейчас я охвачен настолько яркими эмоциями, что едва ли смогу рассказать обо всем кратко. А потому заручись терпением, брат, а заодно и верой, ведь все, что я тебе изложу, абсолютная правда.
С тех пор, как я отослал тебе последнее письмо, минуло три недели. Срок не столь уж значительный, и все же в моей жизни произошли разительные перемены. Стоит ли писать, что сегодня вечером я поднимаюсь на борт "Людовика Шестнадцатого", чтобы как можно скорее вернуться обратно в родную Бретань. Обстоятельства, по которым я, говоря буквально, бегу из Америки, самому мне кажутся смехотворными. Я, наверное, сошел с ума, если бы... Впрочем, об этом позже. Сейчас мне вовсе не до смеха. Я чувствую, как смерть неотвратимо следует за мной, и молюсь лишь о том, чтобы она осталась на берегу.
Все началось с того, что мы с Анри решили не задерживаться в Батон-Руж, и по рекомендации нашего нового приятеля Берни (я писал тебе о нем в прошлом письме), отправились в Новый Орлеан. О, что это за город, Ксавер! Ты бы его только видел! Мы поселились во Французском квартале, месте, лучше которого мне не доводилось видеть.
Представь себе, Ксавер, что Монмартр, кафе в Арле, Мулен Руж, буквально все, что дорого нашему сердцу, оказалось вдруг на одной улице. И нет, брат, я говорю отнюдь не о кабаре, или попытках американцев воспроизвести известные и знаковые места. Дух, Ксавер, истинный дух свободы и искусства, легких разговоров, хмельного всемогущества и страстной любви. Наполни пустые стены смехом и спорами, рваными звуками джаза и обещаний любви и ты поймешь, о чем я говорю.
Я влюбился в это место. Я вновь начал писать картины, точно одержимый. Здесь, вдали от родных берегов, я нашел новое звучание. Какими странными, невыразительными и наивными стали мне казаться все мои прежние работы. Как глупы казались вечные поиски натурщиц, жалкие попытки добиться выразительности. Видел бы ты меня, Ксавер, когда я, наполняя руки краской, прямо пальцами наносил цветные пятна. Рваные линии, незаполненный холст, Ксавер, ты бы решил, что я тронулся умом, предал все, что в нас вкладывала Академия. Возможно. Но никогда в жизни я не чувствовал, что создаю что-то значимое, как теперь. Прежде я писал краской, теперь я переносил на холст свою душу.
То же происходило с Анри. Если я отдался наитию, то он оставался верен себе и импрессионизму. Среди наших знакомых Анри слыл чудаком. Они пытались ворваться в будущее, создавая новое звучание живописи, в то время когда он жил прошлым. Представь себе, Ксавер, как бы ты смотрел на художника, который работал в стилистике Рубенса, в то время, когда мы постигали манеру Мане и восторгались "Олимпией".
Впрочем, уже очень скоро мне стали понятны его резоны. Cherchez la femme. Ищите женщину. В ней были все чаяния Анри.
Но не стану забегать вперед. Неделю назад мы с Анри впервые услышали о Мари Лаво, и решили - а отчего бы и нам не попытать удачи и не загадать желание на могиле почившей ведьмы? Не буду тебя зря утомлять, Ксавер, и без того мое письмо будет длинным, а потому изложу краткую историю.
Мари Лаво считается местной ведьмой, которую почитают разве что не как святую. При жизни она была кем-то вроде знахарки, которая исповедывала местную религию вуду, а после смерти вокруг ее личности появилось множество слухов. Видишь ли, вуду вроде нашей магии - может быть светлой и черной. И хотя, судя по рассказам, имя Мари всегда связывали с белой магией, после смерти людская молва превратила ее в могущественную темную ведьму.
Все, брат, я заканчиваю отступление, пока ты не убрал письмо куда подальше, устав его читать. В общем, местные верят, что если хочешь, чтобы твое желание сбылось, необходимо нарисовать на ее могиле крест, выкрикнуть свое желание и совершить несколько кульбитов вокруг своей оси. Зная Анри, представь, в какую ажиотацию он пришел, услышав этот рассказ.
Мы оба были страшно пьяны, абсент здесь в той же чести, что и в Старом свете, а потому я позволил Анри утащить себя на кладбище. Найти могилу Мари Лаво оказалось совсем не сложно, она сильно выделялась на фоне остальных. По дороге, хмельные, мы напрочь забыли все, что нужно было делать возле могилы, а потому, взяв с чьей-то могилы цветок красной розы, Анри глумливо швырнул его на надгробие Лаво, волчком закрутился на месте, и едва не упал. Мне вовремя удалось схватить его за руку и удержать на месте.
- Ну, Лаво, - крикнул он, - исполняй желание. Я хочу быть как Модильяни!
Он снова закрутился вокруг своей оси, хохоча и размахивая руками, и на этот раз все-таки упал, сильно стукнувшись подбородком о гранит. Хохоча и плача, он все-таки позволил мне увести себя с кладбища.
На следующий день Анри я не видел. Мы встретились с ним только в "Суар", местечке не менее колоритном, чем кафе в Арле. Анри кружил в танце хорошенькую женщину, на которую я тотчас обратил внимание. В убогой обстановке местного бара она казалась неуместной, как монахиня в пивной. Она и в самом деле была облачена во все черное, и казалась благородной леди, облаченной в траур. В каждом ее движении, в гордом развороте плеч и посадке головы чувствовалось истинное благородство и достоинство. Лишь огненно-рыжие волосы, завязанные в простой узел, и броский макияж, развеивали это странное впечатление.
Заказав выпить, я сел за наш привычный столик и принялся ждать, когда же Анри ко мне присоединиться. Однако он обо всем забыл, не замечая никого, кроме своей спутницы. Ко мне подходили знакомые, подсаживались за стол, мы много пили и спорили о дадаизме, однако до конца вечера Анри к нам так и не присоединился. Я почти забыл про него, и, лишь когда уходил, он, наконец-то, заметил мое присутствие.
Женщины, с которой он провел вечер, уже не было. Лишь в петлице его пиджака осталась крохотная красная роза, которая прежде украшала ее прическу.
- Я влюблен, - пьяно хихикнул он, хотя я не видел, когда он успел напиться до такой степени, что вновь едва волочил за собой ноги. - Я безумно влюблен.
- Как ее зовут? - спросил я, на что он только расхохотался и приложил к губам палец.
В эту ночь он не спал. Из-под двери его комнаты всю ночь лился свет, и наутро он отказался выходить к завтраку. Все, что я слышал в ответ, это его просьбы оставить его в покое и сдавленный кашель. Я не понимал, где он успел так сильно простыть, ведь ночи были теплыми.
Анри я увидел только вечером, когда пришел в бар. Не знаю как, но он оказался здесь снова раньше меня, однако, он вновь не замечал никого, кроме своей рыжеволосой спутницы.
- Кто она? - спросил я у бармена, на что тот лишь пожал плечами. Не знали ее и завсегдатаи. Она никогда не приходила сюда до вчерашнего дня. И вновь вечер прошел как накануне - я провел его в разговоре с интересным малым, художником Марселем Дюшаном, чьи идеи казались мне абсурдными, но любопытными. Анри вовсе не замечал моего присутствия, а когда подошел к столу, его дама ушла.
- Кто она? - спросил Дюшан, и вновь Анри только рассмеялся.
Этой ночью ни я, ни он не спали. Влюбленный Анри вновь до рассвета самозабвенно работал, что же до меня, то мне страшно мешал его надрывный кашель. Я даже встал с постели и, постучав в его комнату, довольно резко попросил его выпить горячего молока, но в ответ услышал только что-то нечленораздельное. Постучав еще раз, я ушел ни с чем.
Утром я предпринял еще одну попытку до него достучаться, но, должно быть, Анри спал. Дверь в комнату была заперта, на стук он не реагировал, но я слышал, как в комнате кто-то шевелится. Разозлившись, я ушел. В этот день нас обоих пригласили на пикник, где собирались преимущественно художники и артисты местного театра. Мыслями я ни разу не вернулся к Анри, и лишь войдя в бар, вспомнил о нем. И кто был первым, кого я увидел? Анри и его спутница!
Ксавер, ты не представляешь, какие эмоции я испытал в этот миг. Облегчение оттого, что он жив-здоров, и моя совесть перед ним ничем не отягощена, раздражение и беспокойство.
Все странности в поведении моего друга начались именно с появлением незнакомки. Скажу тебе прямо, в тот момент я был далек от подозрений, что терзают меня теперь. Я решил, что возможно, только возможно, эта странная женщина пристрастила Анри к некому новомодному наркотику, отчего тот то впадает в мечтательную негу, то пишет картины, точно одержимый. Я даже мог предположить, что этот наркотик курят - ведь не на пустом месте у Анри появился кашель.
Полный решимости во всем разобраться, я направился прямиком к ним.
- Анри! Вот ты где! - сказал я, мешая их танцу. - Не представишь ли старого друга своей даме?
И в этот миг я впервые встретился с ней взглядом. О, Ксавер, что это был за взгляд! Отчего-то я ощутил, как по моей спине побежали мурашки. Звуки вокруг меня как будто стали тише, а то и смолкли вовсе.
- Мария, - произнесла она, и звучание ее голоса показалось мне самым чарующим звуком на свете. Пришел в себя я лишь тогда, когда Анри толкнул меня в бок. Не знаю сам, как это произошло, но я обнаружил, что рука моя лежит на талии Марии. Смутившись, я поспешно отошел, но весь вечер продолжал пожирать взглядом танцующих Анри и Марию. Я пил, но спиртное оказалось бессильным перед моим страшным раздражением. Я не понимал, что со мной происходит. Все, что я знал, я бы отдал все на свете, чтобы оказаться на его месте.
Мне казалось, что я не сводил с них глаз ни на секунду, а потому, когда они исчезли из вида, я никак не мог понять, как это произошло. Я вышел на улицу, но их нигде не было видно, точно они исчезли по какому-то волшебству.
Волшебство! Могила Мари Лаво! Сам не знаю, как эти две мысли одновременно меня настигли, но уже в следующий миг ноги сами понесли меня на кладбище. Путаясь в поворотах и улицах, я, наконец-то, зашел на погост и принялся осматриваться. Я никак не мог найти заветную могилу, но тут мой взгляд выхватил розовый куст, с которого Анри сорвал цветок. Я двинулся к нему, уверенный, что теперь точно смогу найти верный путь. И тут мой взгляд скользнул по надгробию, возле которого цвели розы.
Мария Изабелла Торн. 1889-1908 гг.
Это могло быть совпадение. Имя Мария было одним из самых распространенных в Новом Орлеане, но глубоко в душе я понимал - я не ошибаюсь. Скептик во мне недоуменно качал головой, но внутренний голос кричал - беги! И я опрометью бросился прочь с кладбища так, словно за мной гнались призрачные псы. Миновав городские кварталы, я ворвался в наш с Анри дом и принялся стучать в его дверь.
В комнате горел свет, я знал, Анри у себя, но он не открывал.
- Анри, - звал я. - Анри!
Но ответом мне была тишина. В конец напуганный, я всем телом навалился на дверь, и та, поддавшись распахнулась. Я влетел в комнату Анри и в ужасе замер.
Он лежал в постели, едва различимый на фоне белой простыни. Вся подушка Анри была в пятнах крови, как платок у чахоточной старухи. Сперва мне показалось, что и рукав его ночной сорочки испачкан кровью, но приглядевшись, я увидел, что это не пятна, а три красных цветка, прежде украшавшие петлицу его пиджака. Анри был мертв.
Осознание этого, как и страшная картина, открывшаяся моему взгляду, окончательно лишили меня сил. Покачнувшись, я опустился на стул, и только теперь выхватил взглядом холст, стоящий на мольберте у стены. Из моей груди вырвался судорожный вздох. Это мог быть шедевр Модильяни, но в портрете женщины я заметил черты Марии.
Я хочу быть как Модильяни!
Воспоминания о той злополучной ночи нарушили мое болезненное оцепенение. Только теперь я вспомнил о короткой жизни Модильяни, и смерти от агрессивного туберкулеза. Неужели Анри стал жертвой проклятия, которое сам на себя навлек? Как такое вовсе возможно? Кем была Мария? И была ли она вовсе?
Я провел рядом с телом Анри несколько часов, после чего пришел в себя, и отправился на поиски новых знакомых в надежде, что они помогут мне с похоронами. Умом я понимал - нужно приложить все усилия, чтобы доставить его тело к родным в Лион. Но, стоило подумать, что мне самому придется сопровождать печальный груз, как все во мне восставало против подобной перспективы. Я боялся, что все не закончится смертью Анри, что проклятие, или же Мария, кем бы она ни была, последуют за нами. Ради успокоения совести я даже съездил в порт, убедиться, что ни один корабль в ближайшие дни не идет к берегам Франции. Корабль был, "Людовик Шестнадцатый", но билет на его борт стоил столько, что мне самому едва ли удалось бы наскрести на второй класс.
Но, когда я вернулся домой, все мои намерения разом утратили свое значение. Я с трудом сдержал крик - Ксавер, только представь мой ужас, когда, войдя в комнату, я увидел маленький красный бутон розы, лежащий на моей постели. Схватив чемоданы, я принялся, как попало, закидывать в них одежду. Мне нужно было убраться из Нового Орлеана. Оставив ключи пришедшему навестить меня Дюшану, я отправился в порт, где и остаюсь по сей момент в ожидании начала посадки. Из окна моего кафе прекрасно видна улица, и, если в порту объявится Мария, то я успею раствориться в толпе прежде, чем она меня найдет.
Прости меня за столь сумбурный рассказ. Я чертовски напуган и едва ли могу сейчас мыслить здраво. Надеюсь, когда я приеду домой, мы с тобой вдоволь насмеемся над этим письмом и всем произошедшим. И все же, как же страшно, Ксавер, как же мне страшно!
Твой брат, Эжен.
©Энди Багира, 2023 г.