Сон как-то не шёл.
«Вот принесло же. Заманили. И где они эту невесту прячут. Тут-то домов раз-два и обчёлся. И мать тоже хороша. Рванул бы из этой деревни до трассы, а там на попутках. Но не ночью же, и это сколько же надо плестись? Можно и на местной лошади, их тут позарез, но как-то не освоил азы верховой езды… – размышлял горожанин о возможности побега, но никак не находил план его реализации. И всё-таки брал верх интерес. – Что за невеста? Может, красавица, а может… русалка… или колдунья… глазком глянуть, авось не заколдует… и в самом деле принцесса… титюлькинская…» – уже в полудреме заплетались мысли гостя.
Вы читаете окончание. Начало здесь
Местные петухи – ещё те крикуны – поутру устроили привычное певческое соревнование. В их музыкальные дуэли постепенно вмешивалась другая живность: в предвкушении скорого купания довольно шумели гуси, подавали голоса бурёнки и козы, млея от запаха разнотравья, направляясь к выпасам за новыми порциями молока… Деревня просыпалась.
– Слухай вторую версию про нашу Титюльку. – Отзавтракав, поднял руку вверх, как бы призывая в свидетели небеса, высокопарно произнёс дядька. – Сакральную! Это только своим, проверенным людям можно!
Александр Андреевич сделал необходимую паузу и продолжил:
– Опять же название нашей деревушки идёт от речки, но с другой закавыкой. Речка около деревни петлю делает – можешь сам проверить. И эта самая петля, по форме, так вылитая женская грудь, ну или по-простому – титька. А если нежно и ласково называть, то получается титюлька. И деревня так расположена, что вроде припала к природной кормилице у самого её соска и в вечных у неё молочных детях. А что, если рассудить, то не только географически, но и на самом деле так оно и выходит. Ведь всё же у нас есть – бери, что душе угодно. Рыба, только не ленись – лови, ягода на выбор – какая хочешь, землица славная – урожай полуторный против любого самого жирного чернозёма даёт, и деревня закрыта от всех ветров. Живём, как у Христа за пазухой. Место наше дивное, его хоть целиком в музей пихай. Рай, одним словом! Да какой там, лучше! Вон, гляди сам, – он широко махнул вокруг головы рукой…
Дядька всё водил вокруг да около словесами, а вчерашнего разговора про свадьбу не продолжал, да и Анфиса Сергеевна куда-то запропастилась.
– Как хоть звать невесту? – сам «напросился» племянник.
– Ева, – и глазом не моргнув, ответил селянин.
–Только я же не Адам, – попытался шутить Ситников.
– Это мы её так, промеж собой зовём. Раз места у нас здесь райские, а она первая красавица в этом раю, то получается, что Ева. Но, а если по паспорту – родители её Екатериной нарекли…
Александр Андреевич оказался большим любителем поговорить о былом, заглянуть в будущее…
Вернулась хозяйка, незаметно для гостя кивнула головой супругу, а вслух сказала:
– Мужики, всё сиднем сидите, лясы точите, вы бы сходил на титюлькинский колодец.
Уже обращаясь к Михаилу, Анфиса Сергеевна пояснила:
– У нас, конечно, и свою колонку Андреич установил – но в сельском совсем иная водица – слаще её нет. Чай пить из неё одно удовольствие – варенья не надо.
– Да, там из-под земли родник бьёт. Предки знали, где колодцы ставить, - подтвердил дядька слова супруги и сразу засуетился, засобирался: – Раз надо, значит надо. Какой разговор. Пойдём, Миша.
У колодца Александр Андреевич, наоборот, замешкался, как будто чего-то ждал, даже нарочно, показалось Михаилу, опрокинул уже наполненное ведро.
К колодцу подошла белокурая улыбчивая селянка. Девушка как девушка, в простеньком сарафане – ничего примечательного горожанин в ней не приметил.
– Здравствуйте, Александр Андреевич! – поздоровалась она, при этом с интересом бросая взгляды на Михаила.
– Здравствуй, Екатерина! – ответил дядька. Александр Андреевич перехватил ведро девушки, сунул его Ситникову, «набирай, мол», и, пока племянник наполнял ёмкость, успел расспросить у селянки про здоровье родителей, для поддержки разговора ли, действительно ли его это интересовало, успел узнать рецепт засолки огурцов.
– Мог бы и подсобить с ведром-то. Невеста, всё же! – слегка подтолкнул его в спину дядька, когда Екатерина направилась домой. Ситникова только теперь осенило, он напротив, занемел, словно паралитик, глядя вслед удаляющейся девушке... Михаил и сам точно не представлял себе образ невесты, может, действительно не созрел для семейной жизни, а потому скорее был настроен даже в признанной «королеве красоты» найти изъян. Вот и сейчас Екатерина показалась ему полноватой.
– Ну, что я тебе говорил! – принимая ступор племянника как реакцию на неотразимые чары титюлькинской красавицы, сказал дядька.
– Да она же во, Матрёна Ивановна, – разочаровывая родственника, Михаил развёл руками, явно преувеличивая объёмы фигуры девушки.
– Это ты зря! Во-первых! Не Матрёна Ивановна, а Екатерина, – недовольно поправил дядька. – Во-вторых! Вы всё, недотёпы, худышек ищите и на рожу смазливых, для утехи, для забавы. Да что толку. Семьи все непрочные. Ты для жизни по душе, по норову выбирай. И чем тебе невеста не глянулась? Всё при ней. Раньше-то невест отец с матерью подбирали. А нынче без родительского пригляду, ишь ещё и скороспелки развелись.
– Так с ней же ещё и жить надо! Не-не, извините, я не рассматривал такие кандидатуры, – завозмущался Михаил.
– А ты рассмотри! С женой жить – не с лица воду пить, – вразумлял крестника. – Ты не гоношись. Я тут покумекал. Её метрики посмотрел, твои метрики. Всё срастается.
Во дворе собственного дома дядька настырно принялся ратовать за скорую свадьбу:
– Так и совсем не приглянулась?
– Что-то, конечно, в ней есть, – больше для того, чтобы не обидеть родственника отозвался Михаил.
– Ну, вот видишь! – уцепился дядька и слегка насторожился. – А может ты кому слово дал? Ждёт тебя где зазноба?
– Никто меня не ждёт.
– Ну, так в чём же дело стало? Чего ломаться-то? Нет горя – молись, нет долгов – женись! А тут, считай, тебя дожидалась: и хозяйка, и повариха, и рукодельница. Вон Иванушка, тот и в лягушке царевну не рассмотрел. А я тебе настоящую красавицу предлагаю. Глядишь, дюжину здоровеньких детишек нарожаете! Казачков! – хлопнул рукой по плечу племянника дядька.
– Да какая царевна? Да какие дети?
– Ну, это как Бог даст, – не стал ввязываться в спор дядька.
– Дядя Саша, вам в политику надо подаваться! Ну, вы и оратор! Вы что же, меня с потрохами продали?! Я уже завтра до дому. Извините, у меня там тоже дела…
– Дурень ты, племяш. Я тебя в рай зову, а ты упрямишься, ногами и руками упёрся. Пойдём в избу, чего тут хаживать, поговорим по душам.
Дома дядька достал из затайки бутыль с мутноватой, «домашнего приготовления» горилкой…
– Слухай третью версию про нашу Титюльку. Взаправдашнюю! – Когда содержимое емкости заметно поубавилась, заговорил доверительно Александр Андреевич. – Наши казаки-то, прадеды-то, и сейчас сражаются, вот прямо тут, над нами… И битва идёт – не на жизнь, а на смерть.
– Да ну, вы скажете тоже, – недоверчиво отнёсся к новой версии Ситников.
– Опять что-то придумали, дядя Саша?
– Точно тебе говорю!
– Опять гражданская война, что ли?
– Да какая гражданская?! Слухай, не перебивай. Все как один казаки, в одном строю, в одном войске. Ведут бой… за нас с тобой воюют! Тяжёлое сражение, без сна и отдыха. И то в одну, то в другую сторону перевес.
– Чего-то я ничего не пойму, дядя Саша, куда вы клоните, – заметил Михаил.
– Ты думаешь, дядька перебрал, дядька брешет? Нет, я свою норму знаю. – Александр Андреевич налил себе рюмаху до краёв, выпил, крякнул и, не закусывая, продолжил рассказ:
– Пытаясь изничтожить Россию, бьют вороги в самое сердце, – надеются извести-испепелить деревни. В стародавние времена многоглавые горынычи налетали из-за гор, поднимались из подземных миров Вий и вурдалаки… Выжигали, морили – выстояли деревушки, устояла и Русь.
И поняв, что не взять нас в прямом бою, изловчились свои истинные намерения супостаты прятать под лживой личиной. Приходят, сладко суля и обещая перспективу, то под ложные знамёна коллективизации и демократизации позовут, а то чумовую печать неперспективности поставят. Пообветшала родимая сторона, но укоренившаяся избами, рубленными с любовью и молитвой, из последних сил крепится, но стоит.
Порой тяжко приходится. Нет вроде никаких сил. И враг уже празднует победу. Ай нет, всегда немножечко, вот титюлечки, но не хватает варнакам силы, чтобы нас одолеть! В самый трудный час сверкнёт шашкой новый казак и встанет в строй. Вот отсюда и название нашей деревни. Может, она и есть пуп земли! Может, на ней вся Россия держится! Так что впрягайся, казак. Оженишься у нас. Где семья – там и дети. Мы с тобой оплот… Мы с тобой стеной встанем! Нам в сторону нельзя, ни-ни… Да мы им… – дядька погрозил кулаком и припал головой на локоток, как-то враз из бойкого, крепкого казака превратившись в уже уставшего мужичка.
Михаил хотел спровадить Александра Андреевича на кровать, но тот встрепенулся, заартачился:
– Куда?! Пошли в деревню!
У колодца, по-видимому, заменяющего в Титюльке место площадей и собраний, собралось на вечёрку десятка полтора местных жителей: судачили за жизнь женщины, цедили цигарки мужики, невпопад бренчал на балалайке дедок.
– Племянник из города приехал! – дядька знакомил с селянами Михаила.
Волей-неволей, отказать – обидеть, пришлось принимать с мужиками за знакомство…
В голове гудело и бузило, он отвечал, но больше невпопад, на вопросы…
Селяне, что постарше, постепенно разбрелись по домам. Несколько девушек, побойчее, затеяли петь частушки, при этом приплясывая. Екатерина стояла в сторонке и переговаривалась о чём-то с подружкой.
Михаила стало задевать, что она даже не смотрит в его сторону. Тут, видите ли, недавно, «в женихах ходил», а сейчас даже не знаемся. Он хмыкнул в кулак, взлохматил пятернёй чуб и, раскачивая плечами, «рубаха-парнем» подошел к девушке. Надо было с чего-то начинать разговор, но нужные слова куда-то все улетучились.
– А что я – не казак?! – наконец нашёлся парень.
– Казак, Мишенька, казак, – тихим, стеснительным и удивительно певучим голосом согласился Екатерина.
– Да, я – казак! Да я знаешь, что могу? Я всё могу! – расхвастался он.
Не зная, что и предпринять, Михаил рванул ворот на рубахе, так что отпрыгнула от неё, будто неродная, пуговица, постоял пяток секунд, ковырнул носком штиблета землю, потом перевалился с носка на пятку, взял, подсел-подпрыгнул, развернулся, как ему казалось, лихо и ловко, и пошло-поехало. Ещё минуту назад и не помышляя «хороводить», запустил себя в пляс Михаил и уже не мог остановиться: заломив руки за голову прошёлся широким шагом – грудь колесом, вокруг колодца; затем вприсядку, выбрасывая коленца – знай наших; тут же изменил положение тела и, опираясь, перебирая и прихлопывая руками, выдал «кульбит»; словно резвый жеребёнок, вздрыгивал ногами… чего только не выделывал, выламывал такие кренделя, что только держись. Вряд ли он смог по-трезвому всё повторить, да и затушевался бы, а сейчас всё шло само собой Он то и дело хотел схватить Екатерину, чтобы зазвать на танец, но та увертывалась.
– Да, мы казаки! Мы всё могём! У нас шашки, у нас кони… Эй, станица, казаки гуляют, у-у-ух… у-у-ух, – рубил воздух поочерёдно то правой, то левой рукой Михаил под бренчание титюлькинской балалайки.
– Всё, пойдём со мной, Катя! Не отпущу! – танцору наконец удалось поймать девушку.
– Нельзя. Что люди подумают. Пусти, Миша, – говорила Екатерина.
– Пошли к дядьке, – настойчиво тянул он селянку за собой. – Он все законы знает, он благословит… и потом, казаки мы или нет?! ...казаки…
…Скакали казаки, и бой шёл нескончаемый – вчерашний хмель бесился-выходил на прощание выбивая тяжёлую кавалерийскую дробь в голове. Кто-то рядом вздохнул, скрипнула половица и щекотнуло пятку сквознячком от двери. Михаил повернулся лицом к окну. За окошком мелькнул пёстрый сарафан. Может, померещилось, показалось…
Дядькин незарегистрированный уазик, собранный для хозяйственных нужд из брошенных запчастей, доставил его до большака – Спиридоновской дороги.
– Ох, уж эти новые нравы. Молодёжь, молодо-зелено… – дожидаясь автобуса, говорил дядька. Был Александр Андреевич грустнее обычного и всё пытался заглянуть в глаза племянника. На прощание долго тряс обмякшую руку Михаила, не отпускал, но так видно и не добившись желательного результата и нужных слов, напутствовал:
– Ладно, коли так уж. Матушке от меня низко в ноги кланяйся.
Михаил согласно кивал головой, всё отводил взгляд в сторону, сгорел бы от стыда, провалился бы под землю, вот накуролесил-набедокурил, посмешище на всю деревню, скорее, куда бы подальше от этой Титюльки…
– Ты не горюй, все путём! Бывай, казак! – последнее, что крикнул ему в открытое окно отходящего «пазика» дядька.
Из автобуса Михаилу показалась, что в придорожной рощице мелькнула знакомая девичья фигура. Он сначала отпрянул от окна, а потом спохватился, прильнул к стеклу, пытаясь отыскать Екатерину, но увы… разнаряженные, в белых ситцевых платьях, на прощанье махали ему зелёными платками только стройные берёзки.
Дома Ситников как-то быстро влился в привычную обстановку, но на третий день вдруг, ни с того ни с чего пришла ностальгия по Титюльке и грустные мысли: «Действительно, в городе всё индивидуальное как-то быстро стирается, становится стереотипным, человек со своими взглядами и идеями здесь легко теряется, подражает, равняется на других, усредняется…». Михаил искал и не находил таких девушек, как Екатерина, ни по фигуре, ни по стати, ни по лицу…
Сначала хотел привычно набрать послание на мониторе, потом решил, что печатный текст – это как-то по казённому, взял ручку и, неожиданно для себя, неровным, корявым почерком сочинил большое, на семь страниц, письмо, где в подробностях рассказал о жизни, и, как бы в шутку, а на самом деле опасаясь, что всё произошедшее с ним в Титюльке лишь пригрезилось-примерещилось, лишь розыгрыш, спрашивал:
– Дядя Саша, как вы там поживаете, в раю-то? Играете ли свадьбы? Село-то погибает...
Через пару недель в почтовый ящик упало ответное письмецо из Титюльки. Дядька был немногословен и прямолинеен:
«Свадьбу будем играть на Покров. Понятное дело. Управимся с урожаем. Порося подрастёт. С первым снежком, с ним родимым. Снежок землю покроет. А ты, значится, с невестушкой. Дела житейские. Готовься, казак».
Tags: Проза Project: Moloko Author: Жекотов Юрий
Начало рассказа здесь