16. КРАТКИЙ ОЧЕРК ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «ДЕМОКРАТИИ».
Слово «демократия» буквально означает «власть народа». Понятие же «демократия» обладает разнообразными и непохожими смыслами — в зависимости от того, кого, в том или ином историческом или политическом контексте, следует считать «народом».
В животном сообществе никакой «демократии» нет и быть не может. Это искусственное изобретение — плод человеческого лукавства, соперничающего с Природой, выдумано специально, чтобы обойти или, как минимум, компенсировать суровые правила стадного общежития с их полной и абсолютной концентрацией Власти-Ответственности в руках самого достойного — сильного, выносливого, смелого, решительного, терпеливого, смекалистого, опытного — и потому самого авторитетного самца-доминанта, травмирующие самооценку испорченных рефлексией и разделением труда трусоватых и хитромудрых человекообразных гордецов.
Впервые «демократия» встречается у дикарей, сообща избирающих своих вождей. И уже с самого начала она несет в себе массу «недостатков» и ограничений. Например, избирать и быть избранными даже у дикарей могут лишь взрослые, обладающие собственным хозяйством мужчины. Доверить власть несовершеннолетнему недоумку или женщине, чей разум изначально порабощен эмоциями, а инстинкты обслуживают потребности, весьма далекие от политики, дикарям не позволила, по всей вероятности, их природная дикость.
В дальнейшем слово «демократия» использовалось как комплимент, адресованный тем способам организации власти, где она не передавалась по наследству, а устраивалась вследствие разнообразных торгово-разговорных процедур, согласовывающих непохожие и нередко противоречивые интересы различных групп и структур общества.
Самый поверхностный и беглый обзор европейской политической истории, породившей современную т.н. «буржуазную» или «парламентскую» демократию, показывает постепенное расширение круга людей, участвующих в принятии политических решений, в формировании органов власти и в их программировании. Распространение демократической процедуры и участие в ней новых категорий населения сопровождалось продолжительной и, порою, очень жесткой политической борьбой. Поэтому к демократии, в ее нынешней парламентской форме, европейцы пришли не сразу, а лишь постепенно понижая «планку» имущественного, возрастного, образовательного, этнического и даже гендерного ценза, открывающего доступ к власти все новым и новым слоям населения, обнаружившим достаточную зрелость для переваривания и усвоения демократического продукта.
Не такой была судьба «демократии» на Руси. Здесь — на востоке Европы — в средние века, после расправы союзных местных и кочевых милитаристов с зародышами муниципального самоуправления, а заодно и со всей ранне-городской торгово-промысловой цивилизацией, осталась лишь первобытная демократия крестьянской общины. Веками сосуществовала она с тиранией феодалов, как ее единственная политическая альтернатива, периодически сочетаясь с
A) ограниченно дееспособным и политически неполноправным выборным сословным представительством в Московском царстве:
1) замена централизованно назначенных чиновников «кормленцев» выборными «наместниками» и «волостелями» для общин государственных крестьян и для дворян,
2) передача выборным от «земских миров» функций уголовной полиции и всего местного управления вместе с гражданским судом, согласно земской и губной реформам 40-50-х годов XVI века)
B) и с сословным самоуправлением в рамках реформ 60-70-х гг ХIХв в виде представительных выборных органов с совещательными функциями, главным образом, в структуре местной администрации Российской империи, дополнявших и украшавших монархическую деспотию.
К середине ХVII века упрочение абсолютной монархии окончательно сгубило слабые побеги земского Соборного самоуправления и личной свободы. А еще через пол-века Русь облачилась в броню имперской агрессии, необходимую, как для войн с соседями, так и для закрепощения собственного народа.
Ценой жесточайшего порабощения мирных тружеников русские феодалы добились для себя небывалых прав, почестей и свобод. Участие военной элиты в серии дворцовых переворотов ХVIII века существенно ограничило деспотию российских монархов в отношении дворянства, завоевавшего себе право по собственной воле служить или не служить короне, не ограниченное ущемлением сословных привилегий. Среди прочих привилегий российское дворянство получило свободу доступа к информации — любой и, в том числе, зарубежной. А экономико-хозяйственная состоятельность и свобода перемещения по всему миру распахнула ворота в иной мир, который ошарашил мыслящих рабовладельцев своей инаковостью и модерном. Там выкормыши дворянских гнезд познакомились с неведомым доселе миром европейской политики. Сравнение европейских и отечественных политических укладов и традиций оказалось не в пользу России. И по-европейски образованная дворянская молодежь, ощутив себя хозяевами своей страны, во благо Отчизны, захотела модернизировать империю, придав ей европейский просвещенный шик и демократический лоск. Так возникли тайные общества молодых дворянских офицеров — декабристов, вынашивающих планы военного переворота и конституционного ограничения самодержавия, освобождения крестьян и предоставления простолюдинам демократических прав и свобод с последующим буржуазным реформированием всей социально-экономической жизни.
Трагедия декабристов заключалась в том, что они хотели осчастливить свой народ, подарив ему демократию и свободы. Но народ, привыкший к крепостному рабству, не только не хотел такого счастья, но и не понимал какой от всего этого прок. Неудачная попытка дворцового переворота и разгром дворянского подполья избавила революционеров от горечи раскаяния и обиды на свой народ, не оценивший приуготовленного ему демократического «счастья», неминуемого в случае успеха заговора.
После разгрома движения декабристов Россия четверть века не знала новых импульсов политического реформирования, способного приблизить ее к передовой политической культуре Западной Европы.
Но с середины 50-х годов XIX века, с воцарением нового государя-императора, эстафета политических реформ перешла к просвещенному правительству, начавшему глубочайшую модернизацию всей общественно-политической жизни, начиная с освобождения крестьянства и вплоть до проекта конституционного ограничения самодержавия (конституция М.Т. Лорис-Меликова).
Трудно вообразить себе сколь изменился бы ход отечественной истории, если бы постепенный и неуклонный поступательный ход государственных преобразований Александра II не оборвали бомбы, брошенные в государя-реформатора полоумными искателями революционной справедливости, а по медицинскому диагнозу — фанатическими психопатами. Студенты-недоучки, агрессивные трусы, разночинцы, опьяненные стыдом и обидой за свое рабское происхождение, они истерически верили в возможность соединения традиций архаического крестьянского самоуправления с парламентской практикой буржуазной Европы. Ради воплощения этого своего фантома они были готовы пролить кровь — свою и всех, несогласных с ними.
Излечение страны от революционной психиатрии требовало консервации существующего порядка и сворачивания реформ. Это и было сделано новым монархом (Александр III). Так печально завершился начавшийся было взлет нашей страны к горизонтам европейской демократии и гражданского самоуправления. Пришедшая ему на смену политическая реакция загнала практическую революцию в глубокое подполье, оставив ее теоретикам университетские кафедры, дискуссионные кружки и клубы, где полушепотом и вполнамека возрождалась оппозиционная политическая мысль.
С воцарением последнего монарха из династии Романовых страна вошла в зону нарастающей политической турбулентности. В стихийную борьбу за общественные преобразования все активнее вступал плебс — сельский и индустриальный. Следом зашевелились национальные окраины, где подрастали и крепли свои претенденты на передел власти. Оживились революционные конспираторы, загнанные в подполье стараниями охранки и полиции. Респектабельные буржуи вполголоса заговорили о представительстве своих интересов на всех этажах власти. Авторитет монархии дрогнул и зашатался. И император не придумал ничего лучше, как бросить неподготовленную страну в «непродолжительную» и «некровопролитную» войнушку на самой удаленной окраине империи, где, как ему казалось, она была обречена на победу, способную подкрепить пошатнувшийся авторитет империи и императора.
Однако, все вышло с точностью до наоборот. Война с Японией была скандально проиграна. Авторитет монархии рухнул окончательно. А протестные настроения проникли в армию и переросли в восстания. Деформация главной — военной опоры власти угрожала самому существованию монархии и империи. Требования конституционного ограничения самодержавного произвола стали всеобщими. Разрозненные общественные движения стали объединяться в единый протестный поток. Стихия общественного недовольства властью выплеснула на улицы толпы прежде послушных и лояльных обывателей. Демонстрации, митинги, манифестации стали обыденным явлением городской жизни. Революционные уголовники развернули террор против представителей власти. Политическая полиция через своих провокаторов стала разворачивать и сталкивать лбами различные потоки и отряды общественного движения, чтобы перенаправить векторы недовольства населения от власти — внутрь: друг на друга. В сельской местности крестьяне принялись громить и жечь усадьбы помещиков и зажиточных фермеров. Начались погромы по этническому признаку. Власти попытались утихомирить разбушевавшийся народ войсками, введя в города гарнизоны и выведя на улицы военные патрули. В ответ началась самоорганизация населения в дружины самообороны, люди начали вооружаться, на улицах выросли баррикады и начались перестрелки с полицией и войсками.
В этот раз империя выстояла. Опытные администраторы, служившие монархии верой и правдой, сумели — реформами, уступками требованиям недовольных и военным террором усмирить протесты и вернуть в страну порядок и законность. Первый прилив революции — 1905-1907 гг — схлынул. Заработала экономика. Реформы Столыпина и первый в истории России парламент принялись лечить больное государство от смертельной революционной угрозы. Ростки буржуазной демократии постепенно и осторожно внедрялись в имперский административно-политический организм и, прорастая, модернизировали его.
Однако, в целом, монархия еще слишком мало «пострадала» от либерализации политической жизни. Россия оставалась империей милитаристов и чиновников, безраздельно господствующих над дикими, невежественными и бесправными тружениками. И судьба ее всецело определялась волей и разумом господствующих классов. Они-то и привели страну к катастрофе. Император Николай II втравил Россию в бессмысленную войну из мрака и ужаса которой страна опрокинулась в самую страшную и разрушительную революцию, каких еще не знала история.
Февральская 1917 года буржуазная революция совершилась почти бескровно. За три года мировой войны имперская государственность, терзаемая коррупцией и войной, деградировала ускоренно и необратимо. Множились ошибки авторитарных и недобросовестных решений накапливающихся политических и общественных проблем. И не было никакой возможности их компенсировать со стороны строящихся, но недостроенных и еще очень неопытных «механизмов» парламентаризма, гражданской патриотической инициативы и ответственности. Поэтому, когда к зиме 1916-1917 гг терпение населения было исчерпано, недовольство властью вывело стихийные толпы на улицы и площади, контролировать которые власть оказалась не в состоянии. К уличным бунтам добавились забастовки и стачки индустриальных рабочих, а в селах разгорался огонь крестьянской войны за землю, без которой дарованная пол-века назад воля была ненастоящей.
С самого начала февральских (1917 года) беспорядков армия активно выступила против власти. После трех лет бездарной и кровопролитной войны солдаты разуверились в пропаганде и перестали понимать смысл войны. Они стали относиться к правительству, как к палачу — источнику неминуемой и мучительной смерти и решительно повернули оружие против него. Командование армии — последней и главной опоры трона — нарушило присягу и вынудило царя отречься от престола. Началась катастрофа.
Самодержавие (монархия) — политическая форма, рожденная в эпоху феодализма для адаптации общества к непрерывным войнам всех против всех за землю и мужиков, приносящих доход. Это глубоко милитаризованная государственность, наиболее приспособленная к военному образу жизни и мотивированная им. В эпоху рыночных отношений не земли с крестьянами, а деньги становятся высшей целью и ценностью. И смысл монархии и подобный воинскому уставу ее внутренний порядок растворяется в коммерческой и индустриальной дисциплине порождения прибыли. Поэтому, с приходом капитализма монархия, как форма политического устройства отмирает и вытесняется буржуазной республикой, как формой политического консенсуса бизнес-корпораций и кланов. Но в имперских территориальных гигантах, типа России, монархии живут дольше. Во многом потому, что удержать в узде сотни народов, пребывающих на разных стадиях развития, вместе с огромными территориями, с помощью невоенной политической формы — без насилия — невозможно.
Монархический политический организм удобен, чтобы воевать — командовать и обеспечивать войну необходимыми ресурсами. Здесь все и всегда предельно ясно: кто главный, кто кому подчиняется и кто перед кем и за что отвечает? Но в вертикалях подчиненностей и субординаций предельная концентрация властных полномочий на самом верху — главный источник системной слабости монархии. Стоит отказать «голове» и весь политический организм приходит в негодность и саморазрушается. Это хорошо видно на примере Российской империи. Как только император отрекся от престола, вся пирамида власти рассыпалась в пух и прах за нескольких месяцев. К лету 1917 года централизованной вертикали власти в стране не стало. На ее месте на периферии стали возникать слабые и временные квазиполитические образования, порожденные разными общественными силами. А поскольку политически зрелых общественных сил, способных подхватить выпавшую из рук императора власть, не оказалось — слишком строго монархия расправлялась с любой политической оппозицией — власть так и осталась валяться в грязи под ногами разнузданного рассвирепевшего быдла.
Революционный хаос и анархия безудержно и все глубже проникали во все клетки и ткани общественного организма. Фронт разваливался. Армия дезертировала. Внутренний рынок, производство, финансы, транспорт умирали. И все это — под революционный лепет в столице парламентских балаболов, пытавшихся красноречием компенсировать собственную государственную и административную некомпетентность и ничтожество. Во всей их скандальной своре нашлась лишь одна политическая сила, которая была способна от слов перейти к делу и взять в свои руки бесхозную власть со всеми ее причиндалами и потрохами, а с нею и ответственность за страну. Это были социалисты — большевики и эсеры. Они без особого труда, не встретив серьезного сопротивления, овладели столицей, выгнав респектабельных краснобаев из правительственных кабинетов. В провинции социалисты еще с лета постепенно просачивались во власть, во всю используя демократические выборные механизмы. И к моменту столичного октябрьского переворота гигантская провинция в основном была уже под контролем социалистических Советов народных депутатов.
С формированием в России социалистического правительства возникла парадоксальная ситуация. Социалисты стремились к государственной власти, чтобы воплотить безумные фантазии о бесклассовом обществе, живущем без государственного управления, без денег, без эксплуатации человеком человека.... Выходило, что государство было им необходимо, чтобы раз и навсегда покончить со всей системой общественных отношений, порождающих эксплуатацию и — само государство (!), как главный ее инструмент и источник. Неужели российская государственность очутилась в руках своих палачей, намеренных с ней покончить, а с нею и с собственным господством над обществом?
Но магия безраздельной власти творит и не такие чудеса. И не удивительно, что, овладев властью, российские социалисты изменили свои первоначальные замыслы в отношении государства.
Любое революционное движение состоит не только из полоумных фанатиков, но и из хладнокровных прагматиков, прячущих трезвый меркантильный расчет в букетах наркотических революционных призывов и обещаний. Они-то и заарканили, и стреножили и оседлали мустанга Русской революции, опутав сбруей «пролетарской», а позже «социалистической» «демократии», где миллионы доверчивых безграмотных профанов рабски повиновались чиновным вождям, наивно полагая в них «свою» власть и, отдавая «задаром» добровольно и восторженно свой каторжный труд, здоровье и жертвуя жизни.
Волшебное обаяние могущества государственной власти, тем более в ее имперской ипостаси, сотворило чудо. Погрузившись в недра власти и, испив ее до дна, российские социалисты, как, впрочем и остальные их братья по разуму, из палачей имперского государства мгновенно превратились в его фанатичных поклонников, слуг и даже жрецов.
Для неискушенных в социалистической теории простолюдинов придумали новую сказку про «государство диктатуры пролетариата», необходимое для расчистки почвы под безгосударственный общественный порядок, а иными словами — для насильственного истребления всех противников коммунистических идеалов и конкурентов в борьбе за власть. Чтобы согласовать этот бред с фантазиями о бесклассовом и безгосударственном обществе к мифу про «государство диктатуры пролетариата» добавили фантом «демократии». Так выстроилась виртуальная логика развития политической системы социализма: на смену буржуазной демократии (где власть принадлежит буржуям-паразитам) приходит социалистическая демократия (где власть — у трудящихся). После чего постепенно, трудящиеся, уничтожая паразитические классы, развивают свою демократию до тех пор, когда все члены общества по доброй воле (сознательно и без принуждения) живут по правилам коммунизма. И с этих пор исчезает необходимость в насилии и, значит, в государственной власти. Общество вступает в эпоху ненасильственного и добровольного самоуправления. И наступает вожделенный коммунизм.
Коммунизм в империи коммунистов так и не наступил. За 74 года она нисколько не приблизилась к обещанному идеалу, несмотря на океаны крови, пролитой во имя его торжества. Потому, что отнюдь не коммунизм был подлинной целью хозяев СССР. Их целью была власть над богатейшей страной и ее порабощенным населением. Они хотели лишь упрочить ее и распространить на весь мир. Однако их подлинные намерения были тщательно замаскированы изощренной ложью, скрывавшей подлинную сущность Советской власти, которая, на самом деле, была вовсе не властью «трудящихся», а деспотией партийных чиновников, распоряжавшихся государственной собственностью и судьбами государственных рабов по своему произволу.
Лукавые сказки про социализм-коммунизм скрывали от населения, очутившегося в чиновничьем корпоративном рабстве, что после «социалистической» революции капитализм в СССР никуда не делся. Он просто изменил свою историческую форму и стал подлинно «государственно-монополистическим». Как и обещал Ульянов-Ленин в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма». То есть в СССР, как и в т.н. «капиталистических» странах, эксплуатация сохранилась. Она лишь видоизменилась так, что всю прибыль и даже львиную долю необходимого продукта присваивала разветвленная и сложно структурированная корпорация партийно-государственных чиновников — единственных подлинных хозяев страны и закабаленного населения.
Для всякого, живущего внутри советской системы и с детских пор находящегося под прессом ее всепроникающей безальтернативной пропаганды, это было не только не очевидно, но кощунственно. Слово — могучий инструмент и исправления, и искривления мозгов. А когда оно опирается на неограниченное насилие армии и тайной полиции над безоружным и неорганизованным населением, оно непобедимо. Но и у могущества слова, и у власти насилия есть пределы. И главный предел положен самой Природой человеческого естества и Природой общественности (социальности) человекообразных тварей (подробнее об этом смотри в комментарии Психолога).
17. КОММЕНТАРИЙ ПСИХОЛОГА НА ПОЛЯХ ЛЕТОПИСИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ.
Этологи — исследователи поведения животных — сообщают: есть много животных видов (к примеру, ядовитые насекомые, змеи или волки), вооружение которых так сокрушительно, а приемы применения столь молниеносны, что настоящая боевая стычка между соперниками закончилась бы смертью одного из них, а то и обоих. Поэтому естественный отбор вырабатывает у них инстинктивный запрет применять «оружие», предназначенное для представителей иных видов, выступающих в качестве корма, во внутривидовых стычках — против «своих». Системы инстинктивных запретов, ограничивающих поведение животных, этологи называют «естественной моралью». Она тем сильнее, чем мощнее от природы вооружено животное. Повинуясь «естественной морали», например, в споре за территорию ядовитые змеи вместо прямого и непосредственного нападения на нарушителя автономного пространства совершают причудливые ритуалы, преувеличивая себя, вытягиваясь вверх, раскачиваясь, толкая друг друга. Однако они никогда не только не кусают, но даже не демонстрируют смертоносное оружие... Некоторые виды хищников даже угрожают друг другу, отвернув головы... Такая внутривидовая солидарность и «гуманизм» неизбежны и необходимы в условиях извечной конкуренции животных видов «за место под солнцем».
У слабо вооруженных животных, не способных причинить друг другу непоправимый ущерб в ходе внутривидового конфликта, запреты «естественной морали» по отношению к «своим» многажды слабее, чем у хищников.
Человек в своем естественном — доразумном состоянии — слабо вооруженное животное. В ходе эволюции нашего вида неизбежные внутренние конфликты — за лучшую территорию, за пищу, за самку..., в которых использовались мышцы, зубы и когти наших предков, не содержали в себе риска смертельной травмы. Поэтому у приматов запреты причинения вреда представителю своего вида («инстинктивная мораль») не столь жесткие и строгие, как у хищников.
Однако, психика антропоидов, в ходе эволюции за время последнего миллиона лет существования вида, претерпела небывалые в животном мире изменения. Она обогатилась Разумом, который примерно 40 000 лет назад начал создавать и усовершенствовать орудия — от каменного рубила до ядерного реактора — сделавшие человека самым могущественным и непобедимым видом на Земле. С тех пор скорость усовершенствования вооруженности человека стала многократно превышать скорость эволюции его «естественной морали», не поспевающей за стремительным ростом человеческой вооруженности. Разум, работающий по принципу «a priori», создающий и совершенствующий оружие, развивается неизмеримо быстрее врожденных запретов, порождаемых естественным отбором и доступных исключительно редакции «a posteriori».
Поэтому главная проблема человека не в его высокой агрессивности, а в его недостаточной изначальной моральности, т.е. способности обуздывать свою агрессию. Это значит, что если, в силу каких-то обстоятельств, человек начинает убивать себе подобных, то на первых порах его внутренние ограничители и цензоры могут молчать или говорить очень тихо — почти неразличимо на фоне бушующих смертоносных инстинктов разрушения и агрессии. Но именно потому, что программа убийства представителей своего вида не является наследственной и потому, что человек никогда не был элементом своей собственной видовой «пищевой цепочки», по мере накопления количества убийств людьми друг друга неизменно и неуклонно нарастает их психотравмирующий эффект и, в конце концов, противоречащая человеческому естеству смертоносная для своего вида практика становится причиной психического помешательства и расстройства особи.
Поэтому всех людей, так или иначе причастных к убийствам себе подобных, ждет неминуемая и неотвратимая расплата в виде более или менее глубокого психического заболевания. Следовательно, любой политический режим или система, построенные на человекогубстве обречены. Рано или поздно. И именно в этой природной аномалии кроется главная причина краха советского проекта. Власть, построенная на насилии и смерти, недолговечна. Особенно, если, к тому же, в ее экономике работает вирус паразитизма. И даже если не найдется внешней силы, способной сокрушить такую власть, она все равно обречена рухнуть под тяжестью собственной порочности. Яркий тому пример — гибель СССР.
18. … И ОПЯТЬ ПРО НАШУ «ДЕМОКРАТИЮ».
Советская «демократия» скончалась столь же «демократично», как и родилась. Три партийных «князька» из России, Украины и Белоруссии сгоношились по-тихому в партизанских дебрях Беловежской Пущи и порешили, как за тысячу лет до них на Любечском съезде 1097 года: «кождо да держит отчину свою». Так корпоративная тирания партийных «демократов» трансформировалась в тиранию «демократов» «буржуазных», где криминальный террор олигархов и их парламентских холуев сменил уголовную вакханалию комиссаров из КГБ (Конторы Глубокого Бурения) и ЦК КПСС.
После убийства советским начальством Союза Советских Социалистических Республик плебейская общественность с безразличием наблюдала процессы разложения и крушения отечественной государственности, протекавшие в форме уничтожения Советской власти. Первые десять лет жизни без социализма народ был занят исключительно выживанием — адаптацией к дикому капитализму, а, значит, поисками источников средств существования и личным обогащением. Как и положено в эпоху первоначального накопления капитала. При этом демократические ритуалы «выборов» президентов и депутатов всех мастей рефлекторно — по-совковому — еще соблюдали. Но с каждым годом все реже. Все меньшее число «избирателей» доходило до урн для голосования, предпочитая «демократии» ударный труд на приусадебных участках. До создания институтов гражданского самоуправления руки, занятые листанием долларов, и вовсе «не дотягивались». Больше рассчитывали на «договоримся», на «отстегнем», на «порешаем по-хорошему»... О реальной правовой или силовой защите, созданного «непосильным трудом», даже если такой труд действительно имел место, никто не думал. Сопротивляться коррумпированному чиновному монстру, посягающему на священную частную собственность даже там, где она имела действительно трудовое, а не воровское происхождение не решались. Охоту к такому сопротивлению на генетическом уровне вытравили у «совков» и их потомков в пыточных и расстрельных подвалах ЧК-КГБ и ГУЛАГе на протяжении всего ХХ века. Поэтому даже потребность в защите своего не порождала героев.
Неорганизованная масса погрязшего в потребительском меркантилизме плебса погружалась в гноище криминала, порожденного уголовной приватизацией, анархической конкуренцией и некрозом советских экономико-хозяйственных и политических институтов. Заместивший одряхлевшую и выжившую из ума советскую элиту приблатненный плебс в лице его самых «крутых» экземпляров оккупировал все этажи пирамиды власти и изгадил их коррупцией. Овладев рычагами управления союз бывших «комсомольцев», «партократов», «красных директоров» и «мусарни» легализовал воровство, как ведущий экономический уклад и стал укреплять в центре и на местах монополию власти чиновно-олигархических кланов и мафий. Высшего расцвета мафиозная трансформация отечественной государственности достигла в России при позднем Ельцине — раннем Путине, а на Украине — при Кучме-Ющено-Януковиче.
19. АССЕНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ.
Мое Отечество обогатило историю общественной мысли понятием «мафиозное государство». Для здравой человеческой логики это словосочетание — оксюморон. Вроде «непорочного зачатия», «вечного двигателя» или «грустной радости». Оно сочетает имена несоединимых в природе вещей или процессов. Но это в здоровой природе социума явления «государство» и «криминал» несоединимы. В больной же, пораженной тысячелетним паразитизмом и вековой коррупцией, природе моей разворованной и оболганной страны возможны и не такие вывихи сознания. Искалеченная чиновным произволом и страшными войнами, уносившими жизни лучших членов общества, жизнь обезумевшего народа способна породить и не такие логические чудовища. Которые в жизни тысячекратно ужаснее, чем в виртуальном мире больного воображения или на бумаге, имеющей неограниченный ресурс терпения.
Обретение современной политической культуры по имени «парламентская демократия» следует начинать с расчистки мозгов правдой о том, что никакой «демократии» на самом деле у нас никогда не существовало. Поэтому учиться ее выстраивать нужно с самого начала. Постепенно и тщательно убирая из сознания уродцев, порожденных недобросовестной фантазией мафиозных прохвостов, унаследовавших советскую репрессивную машину исполнительной власти и традиции пропаганды.
20. ПАРОЛИ ДОСТУПА К ДЕМОКРАТИИ.
Опыт непосредственного управления общественной жизнью не купишь за деньги. Его не выучишь по учебникам. Стать полноценным хозяином своей страны можно лишь последовательно обучаясь управлять жизнью — сперва своего дома, затем — улицы, квартала, района, села, города. И лишь затем — с ростом компетенции — допустимо включение человека в макрополитические процессы. Право участия в политической жизни должно быть многоуровневым и цензурированным. Учитывая, что высшей ценностью здорового человеческого общества является Семья, политически полноправными в нем могут и должны быть исключительно люди семейные. Только в этом семейном цензе гарантия, что ни один закон, ни один политический шаг власти не навредит первооснове общества и ее неизменному сущностному смыслу — Детям.
Дальнейший доступ к политическому полноправию должен быть дозированным и постепенным, отражающим эволюцию гражданской зрелости и компетенции. Он ни в коем случае не может быть «автоматическим» и зависеть от овладения человеком формальными атрибутами политической гражданственности в виде биологического возраста, образовательного ценза, партийной принадлежности, уровня доходов или отношения к собственности. Так, например, к участию в выборах высшего руководства страны могут быть допущены исключительно люди зрелого возраста, имеющие непосредственный опыт масштабной хозяйственно-экономической, политической, культурно-просветительской деятельности, обладающие высшим образованием или доказательствами бесспорной профессиональной компетенции, сравнимой по своей социальной значимости с признаками формальной высшей образованности, а также обладающие личным опытом политико-административной деятельности на предшествующих общегосударственному уровнях политической жизни.
Политическое полноправие — слишком большая ценность и ответственность, чтобы ее можно было делать общедоступной и незаслуженной. В противном случае судьбы страны и дальше буду зависеть от дикарей, торгующих своим избирательным правом по цене килограмма гречки.
21. ДОНБАСС, КАК ПОЛИГОН ДЕМОКРАТИИ.
Весь мир сегодня нуждается в сильной государственности. Он страдает от ее ослабления, а, местами, и крушения. И главный источник угрозы — раковая опухоль господства транснациональных корпораций (ТНК), опутывающих человечество сетями спекуляций, потребительством, коррупцией и навязывающих противоестественные идеалы, превращающие население планеты в безвольных, тупых, жадных и завистливых рабов денег с примитивными потребностями и извращенной картиной мира. На наших глазах происходит беспрецедентный процесс олигархической деформации и перерождения государственности, где она утрачивает свои важнейшие сущностные регуляторные функции.
Донбасс в силу своей многопрофильной экономики, устойчивых мафиозно-коррупционных традиций и глубокой имущественной дифференциации полиэтнического населения больше всех прочих регионов Руси нуждается в сильной государственности и больше всех пострадал от ее военного крушения.
Какую же государственность следует устроить у себе жителям Донбасса? Каким содержанием наполнять пустые пока что формулы «народности» и «республиканства»? Об этом в эпоху цифровых коммуникаций мыслящее население нашего края могло бы задуматься, посовещаться и сообща сформулировать свое общее суждение посредством референдума в интернете. Как в Исландии:
«Тихая революция в Исландии» https://zen.yandex.ru/media/fjord/tihaia-revoliuciia-v-islandii-molchanie-mirovyh-smi-5aeededf4826773d1f5514a7
«Как починить общество. Привет Майдану из Исландии»:
https://ihavesage.livejournal.com/33935.html
В ходе такой работы, вероятно, выдвинутся новые лидеры политической мысли, которым можно будет доверить судьбу Новороссийского политического эксперимента по созданию новой модели неолигархического рыночного демократического общественного устройства.