1. Караван
Солнце сияло высоко в бездонно–синем небе. До самой линии горизонта волнистым полотном простиралась желто–рыжая степь. Шелестело дикое поле. Летняя теплынь пахла горькой полынью и ковылем.
Над дорогой повисло облако пыли. По дороге тянулась длинная процессия тарахтящих кибиток. Впереди процессии скакали два рыцаря. Оба, несмотря на жару, были облачены в сверкающие доспехи. Один нес флаг ордена, под защитой которого находился караван, а другой безуспешно боролся с сонливостью — стоило его коню, пегому красавцу по кличке Вихрь, чуть замедлить ход, как рыцарь засыпал, проваливаясь куда–то внутрь самого себя.
– Брат Хьюберт! Не спать! – то ли подбадривал, то ли глумился знаменосец.
Нос у него был картошкой, глаза колючие, в пышных усах серебрились ниточки седины, а пунцовые обветренные щеки заросли трехдневной щетиной.
– Эх, нечистый, хоть палки в глаза вставляй! – отвечал засыпающий, голубоглазый брюнет с длинным носом на вытянутом узком лице. – Что делать, брат Освин?
– Ох, как будто в первый раз! Перетерпеть, конечно!
Желтый флаг ордена, прикрепленный к длинному древку, колыхался в такт лошадиному ходу.
– Хороший у тебя конь, породистый, чистый кровей, сразу видно, – обратил внимание знаменосец.
– Спесивый только.
– Все мы такие, – ехидно усмехнулся Освин.
– Устали еще, – рыцарь похлопал коня по плечу.
Конь фыркнул, соглашаясь.
– И не говори, – знаменосец сделал вид, будто теряет сознание от усталости.
– Хватили кривляться. Далеко еще до обители?
– К вечеру должны быть. Да, брат Вернон? – Освин обратился к поравнявшемуся с ними паломнику, худому человеку с костистым лицом и в пыльной коричневой мантии, едущему на тощей старой рыжей кобылке.
– Что? – откликнулся тот, приятно улыбнувшись.
– До обители, говорю, к вечеру доберемся?
– Да–да, – закивал паломник. – К вечеру, к вечеру! Тут уже не далеко!
– А, брат Вернон, вы же травник, – вспомнил знаменосец. – Вот этот господин сонливостью страдает, нет ли средства от напасти?
– От сонливости? – травник подумал. – Если только сбор заманихи, аралии и зверобоя заварить, должно облегчить состояние.
– Продаешь? – спросил Хьюберт.
– Продаю, могу продать эти травы, у меня есть, а вот с кипятком помочь не могу.
– Зачем нам твои травы, если кипятка нет? – проворчал Освин.
– Есть тут у нас алхимик, – сказал паломник. – У него печка прямо в кибитке, он может даже на ходу воду кипятить, не останавливаясь.
– Хорошо, давай сюда свои травы, – сказал Хьюберт.
Брат Вернон достал из сумки три холщовых мешочка.
– Вот, – сказал он, протягивая их рыцарю. – С вас десять блингсов.
– Дороговато для обычной травы, – произнес тот, копошась в кошельке.
– Вы платите за мой труд и знания, – улыбнулся паломник.
Хьюберт рассчитался с травником. Вихрь развернулся, недовольно зафыркав, замелькали кибитки, полусонные глаза искали фургон с печной трубой.
– Чайку бы заварить, – сказал рыцарь, поравнявшись с алхимиком, услужливым стариком, тот понимающе закивал.
– Придется подождать, но это не долго, одну минуточку.
Алхимик привязал поводья к деревянной перегородке, а сам скрылся внутри фургона. Запахло дымом. Откинулась занавесь едущей впереди повозки, из ее глубины выглянула золотоволосая девушка. Над пронзительно голубыми глазами степной короной благоухал венок, сплетенный из ковыля и шалфея. Девушка смутилась, увидев рыцаря, но взгляда не отвела.
– Красивый венок, – заметил Хьюберт, лукаво улыбнувшись.
Конь подвез его ближе к девушке.
– Сама сплела?
– Сама, – улыбнулась девушка. – Хотите вам подарю?
– Хочу, но ты останешься без венка.
Девушка рассмеялась.
– А я себе другой сплету. Вот, возьмите.
Смуглые, в мелких царапинах руки надели венок на рыцарский шлем. Их глаза встретились. Рыцаря обдало жаром и запахом девичьего пота.
– Это что еще такое?! – послышался женский крик.
Девушка, испуганно ойкнув, задернула занавесь, оставив рыцаря в одиночестве.
– Господин рыцарь, вода вскипела! – воскликнул алхимик.
Всадник попридержал коня, передал алхимику мешочки с травой, тот высыпал их содержимое в глиняный чайник, а через некоторое время разбавил кипяток холодной водой.
– Теплый, можете смело пить, – алхимик протянул рыцарю.
Хьюберт сделал пару глотков, его лицо скривилось.
– Горько!
Старик пожал плечами. Рыцарь осушил чайник досуха.
– Как зовут ту девушку? – спросил он.
– Какую?
– Из кибитки впереди.
– А шут ее знает, – ответил алхимик. – Не те годы у меня, чтобы такими явлениями интересоваться.
– Ладно, – вздохнул рыцарь. – Сколько я вам должен за чай?
– Боги с вами, господин, ни медяка с вас не возьму.
– Это почему же?
– Да за что тут платить? За то, что я воду нагрел? Помилуйте.
– Хорошо, тогда я вас просто благодарю от всего сердца.
– Не за что, – смущенно отмахнулся старик.
Рыцарь пришпорил коня, вскоре облако пыли, скрип и грохот повозок остались позади, всадник поравнялся с братом-знаменосцем и паломником.
– Что это у тебя на голове? – хохотнул Освин.
– Подарок.
– Ишь ты, – знаменосец игриво подмигнул. – А сонливость прошла?
– Как рукой сняло!
– Это хорошо, – отозвался паломник. – Просто иногда травы дают противоположный эффект, – он вдруг насторожился. – А вы заметили, как небо потемнело?
Небеса действительно потемнели. Стало холоднее, налетел ветер, блеснула молния, прогремел гром. Разбушевалась буря, на землю обрушился ливень.
– Что за напасть такая? – удивился Освин.
Они возникли из ниоткуда, просто материализовались из воздуха, эти трое в красных мантиях и черных клювастых масках, с глазами надменными и злыми. Заклинание прочитал первый, и на караван обрушился ураганный ветер, опрокидывая кибитки вместе с лошадьми, сметая обезумевших от ужаса путешественников. Заклинание прочитал второй, и струи воды превратились в струи огня, сумерки озарились рыжевато–алым сиянием, горела степь, горели люди и животные, огненный смерч закружился посреди пекла, как танцующий джин. Плясал он некрасиво, движения выбивались из такта, да и аккомпанемент был такой себе — рев огня и крики горящей плоти.
Рыцарь направил коня на одного из магов. Вихрь скакал во весь опор, но маг отдалялся все дальше. В голове рыцаря зазвенело, сознание, как ему показалось, на мгновение покинуло его, но он удержался в седле. В глазах мага вспыхнул ужас, когда рыцарь подскочил к нему. Тяжелая булава размозжила голову волшебнику, во все стороны брызнула кровь.
В тот же самый миг под ногами коня взорвалась бомба. От грохота заложило уши, ударная волна выбила Хьюберта из седла. Садануло так, будто кто–то ударил рыцаря огромным невидимым молотом, тот, оглушённый, упал в дорожную грязи. Над ним склонилась черная маска. Водянисто–зеленые глаза смотрели яростно и хищно, рука занесла кинжал. Латная перчатка, как стальная змея, цопнула вскрикнувшего мага за тощую голень, захрустели кости, доходяга выронил кинжал и упал на землю с беспомощностью пойманной птички. Из–под забрала послышалась отборная ругань, Хьюберт подмял под себя чародея, тот верещал или, скорее, гудел, маска приглушала звуки. Руки рыцаря резко крутанули голову слабака, коротко хрустнула шея, и гул прекратился. Третий маг испуганно бежал к открывшемуся порталу – к сине–зеленой бездне, обретшей форму переливающейся спирали. Хьюберт бросился в погоню, но ноги предательски подкосились. Волшебник прыгнул в портал, рыцарь растянулся в грязи, ругаясь и выплевывая попавшую в рот слякоть.
– Отомщу, клянусь! – прокричал рыцарь. – Заплатишь за все! Кем бы ты ни был! Слышишь?!
Ответа не последовало. Шипел ливень. Рыцарь с трудом поднялся на ноги. Конь был мертв, копыта оторваны, кишки волочились ярдов на шесть, на обугленной морде не хватало глаз и нижней челюсти. Без слез не взглянешь. Рыцарь снял шлем, чтобы вытереть глаза. Длинные черные волосы мгновенной вымокли от ливня. Хьюберт побрел дальше, надеясь найти живых. За белесой пеленой показался Освин. Знаменосец шел, шатаясь и падая, с трудом разбирая дорогу.
– Кто ты? – он испуганно вцепился в подошедшего к нему рыцаря, вместо лица сплошной ожог.
– Это я, Хьюберт, – ответил рыцарь.
– Брат Хьюберт? Ты жив? – хватка Освина ослабла. – Почему я тебя не вижу? Где это мы? Что тут вообще происходит?
Рыцарь непроизвольно отшагнул назад.
– С ума рехнулся? – сказал он слепому. – На нас напали, держись за меня, надо найти выживших.
– Кто на нас напал?
– Маги.
От каравана остались только обломки телег, пожарище, разбросанное барахло. Повсюду лежали обугленные тела людей и животных, встречались в доспехах, это были застигнутые врасплох рыцари ордена.
– Хьюберт! – вдруг воскликнул Освин, вновь вцепившись в поводыря. – Брат Хьюберт! Я вспомнил! Чертовы маги! Как ты выжил?
– Убил двоих, а третий сбежал.
– Не верю! Как тебя удалось?
– Они не ожидали, что кто–то сможет прорваться через их защиту. Ты сядь, успокойся, тебе надо подлечиться.
Хьюберт усадил знаменосца на лежащий посреди пепелища сундук.
– Кто-нибудь выжил? – спросил Освин.
– Нет, – Хьюберт наложил повязку на глаза брата-рыцаря.
– Что теперь нам делать? Что теперь?
Повисло тяжелое молчание. Рыцарь вспомнил про венок, про ту странную, пленительную девушку… и мысли спутались в голове, воин отшатнулся, удушающая боль сдавила грудь.
Освин умер на второй день пути, не выдержав долгого перехода. До обители рыцарь добрался к вечеру третьего дня. Монахи, тихие и пугливые жители Арастильской обители, огороженной от опасного мира высокой каменной стеной, узнав о гибели каравана, приняли единственного выжившего прохладно и настороженно. Он погостил в монастыре три дня, ему ни в чем не отказывали, как гостю, но, по возвращению в Таррабеллу, рыцаря схватила стража. Судья, горбоносый старик, публично обвинил рыцаря в сговоре с магами. Хьюберт яростно отрицал свою вину, но его все равно заковали в тяжелые кандалы, и Обсидиановая башня, так называли городскую тюрьму, равнодушно поглотила воина, лишенного всех прав и привилегий.
2. Тюрьма
Пасмурный свет просачивался через узкие зарешеченные окна. В тюремной камере царил полумрак. Человеческий смрад впитался в массивные каменные стены, эту вонь мог перебить, пожалуй, только запах дыма, если бы костер развели прямо здесь, на холодном полу. Каркали голодные вороны, черная туча этих птиц кружила вокруг башни в ожидании падали.
Шел третий месяц заключения рыцаря. Он недавно повздорил со стражниками, и теперь его благородное лицо уродовали синяки и ссадины; тюремная баланда резала разбитые губы, как нож, но узник, в просаленной рубахе, со слипшимися, давно не мытыми волосами, не придавал боли никакого значения. Не из–за боли Хьюберт отказался от еды, причиной тому послужило глубокое отвращение к тюремной кухне. Впрочем, он все–таки съел немного, пару ложек, после чего деревянная миска оказалась перед слезящимися глазами жалкого старикашки, разорившегося ростовщика, брошенного в тюрьму за долги. Старик, грязный и вонючий, как и все вокруг, выполз из–под драных тряпок, под которыми прятался от холода. Из его уст донеслась кроткая, дребезжащая благодарность, после чего он принялся доедать баланду со скулящей жадностью.
– Ну и аппетит у деда, – заметил молодой мошенник.
Мошенника бросили в камеру всего три дня назад. Тогда он был пьян, от его криков закладывало в ушах, а пурпурный наряд городского гуляки резал глаз неуместным великолепием. Гуляка вел себя с заключенными довольно заносчиво, впрочем, его трусливый скулеж, когда рыцарь грубо прижал буяна к стене, вызвал всеобщее сочувствие. На второй день гуляка облевал всю парашу, и его заставили убирать за собой. На третий день он присмирел, даже позолота его наряда смиренно поблекла.
– Спал бы лучше, чем башкой вертеть, – раздраженно проворчал черноглазый цыган.
Убийца, грабитель, конокрад, цыган дожидался казни уже неделю, и все это время его суровое лицо сохраняло мрачное и задумчивое выражение. Ни капли страха. Правая ладонь перевязана окровавленной тряпицей, темно–синяя рубаха забрызгана бурыми пятнами, штанины и рукава закатаны. Цыган казался неприкаянным даже здесь, взаперти. Хоть завтра петлю на шею накидывайте ему, лихой человек и не умрет вовсе, а возьмет и превратится в перекати-поле.
Скука была единственным, к чему не мог привыкнуть Хьюберт. Он привык к омерзительным разговорам, которые время от времени заводили его сокамерники, он привык к их скверному характеру, состоящему из рабской безответственности, помноженной на полное отсутствие чувства долга. Он привык к их недобрым насмешкам, к наглости, отступающей лишь перед страхом побоев. Лишь к скуке, к бесконечному вынужденному безделью рыцарь привыкнут никак не мог.
Скука преследовала узника, словно гончая, загоняя его измученный ум в нору воспоминаний, где шипящая змея чувства вины, вонзаясь, наполняла мысли ядом отчаяния.
– Ты не сумел никого защитить, – шептала рыцарю отравленная совесть.
– Это было невозможно, маги напали слишком неожиданно.
– Это не оправдание! Рыцарь не исполнил клятву – рыцарь обесчещен!
– Но что я мог сделать?
– Ничего! Но этому все равно не может быть оправданий! Твое имя покрыто позором!
– Раз я опозорен, я должен отомстить! – узник ударил в стену кулаком, пугая сокамерников.
– Да, ты должен отомстить! Такой позор можно смыть только кровью!
– Кровью врага или собственной!
– Именно!
– Если я не могу отомстить врагу, значит, я сам не достоин жизни и должен убить себя!
– Именно!
На прямом, высоком лбу узника выступил пот. Струйки холодили кожу, текли по щекам.
– Это ничего не изменит, – заявил рыцарь.
– Думаешь, сможешь жить с этим? – не унималась совесть.
– Если не можешь ни жить, ни умереть, остается лишь одно – следовать долгу!
– Разве твой долг не в том, чтобы немедленно казнить себя?
– Нет, не в этом! – решительно заявил рыцарь, его возглас разбудил дремавших сокамерников.
– Тише можно? – обиженно промычал мошенник.
Совесть замолчала. На рыцаря обрушилась усталость.
Смешно, но такое повторялось каждый день, каждый день одно и то же, каждый проклятый день в этом отвратительном месте!
За окнами стемнело. В камеру вошли два стражника. Стальные шапели поблескивали в свете факелов. От желто–бурых туник, носимых поверх черных стеганок, пахло жареным мясом. Тяжелые сапоги, подкованные для тяжести удара, с клацающим лязгом топтали каменный пол.
– Вставайте, господин рыцарь, – насмешливо, будто к давнему знакомому, обратился один из стражников. – Есть приказ доставить вас кое–куда.
– Сам не пойдешь, силой потащим! – сказал другой, в его голосе слышалась обида. – Ты нас знаешь!
Пылала печь, алый свет падал на кирпичные стены, сумрачное мерцание наполняло душную и жаркую, пахнущую каленым железом темноту пыточной. Стражники приковали рыцаря к стене. Цепи жалобно звякнули, когда один из тюремщиков, не удержавшись, крепко ударил узника под дых.
– Это тебе за зуб, – прошептал стражник.
– Только один? – прошипел Хьюберт.
Стражник резко остановился, намереваясь врезать заключенному еще раз.
– Оставь его, бесполезно, – сказал второй, хлопая напарника по плечу. – Успеется.
– Оно и правда, – стражник плюнул на сапоги рыцаря. – Пошли.
– Свинья! – прорычал рыцарь. – Попадись мне только на поле боя!
Тюремщики не ответили на этот выпад.
– А господин рыцарь у нас с характером, – сказал тщедушный старичок, сидящий за писчим столом в углу комнаты.
Алое пламя печи отражалось в его подслеповатых глазах, голова была аккуратно выбрита, острый ножечек умело чинил гусиные перья.
– Не таких ломали, – отозвался грузный человек, чье лицо скрывал черный капирот, а волосатый торс поблескивал от пота.
Вдоль стены тянулась длинная полка. Капирот флегматично раскладывал причудливой формы ножи, длинные прутья, острые крючья, клацающие клещи.
– Кто вы такие? – спросил узник.
– Еще спрашивает, – хихикнул старичок.
– Там писарь, а я палач, – пробубнил здоровяк.
– Что вы собираетесь со мной делать?
– Пока ничего, – ответил палач. – Сейчас дознаватель придет, там видно будет.
– Запоешь, голубок, – позлорадствовал писарь.
Палач подбросил дров в печку. Писарь закашлялся.
– Ты чего так кашляешь? – удивился капирот.
– Ничего, просто в горле пересохло, – ответил старик.
Ожидание затянулось. Писарь, починивши ворох перьев, задремал. Потрескивал огонь в печи. Палач проверял остроту лезвий, если оружие казалось ему тупым, он нес его к точильному кругу, который стоял тут же. Узник болтался на цепях, высоко поднятые руки занемели. Страх сменялся негодованием, а негодование – страхом, но потом вернулась усталость, мучительная, безысходная усталость.
Послышались шаги, рыцарь увидел, как в пыточную вошла кудрявая шевелюра с глубокой залысиной на лбу.
– Ну и холодина на улице! – сказал вошедший громким голосом.
Человек прошел мимо, от зеленоватого плаща пахнуло древесной смолой и молочным запахом новорожденного.
– Замерз, как собака, – человек чуть не обнял раскаленную печь, но вовремя остановился, энергично потирая руки. – Это не погода, а черт–те что! Воплощенное непостоянство! Хуже баронессы Биргивы!
Палач и писарь захохотали. Бегающие глаза шевелюры с притворным удивлением посмотрели на рыцаря.
– Ба! А у нас тут иностранец! Разве вы не слышали этот анекдот, господин рыцарь?
– Не слышал, – отозвался Хьюберт.
– Жаль, – вздохнул человек. – Право, жаль, но ничего, я, знаете ли, привык к тому, что меня понимают не сразу.
Смех снова овладел писарем и палачом. Гнусный, неискренний смех.
– Вот вы смеетесь, господа, а мне не до шуток, – сказала шевелюра озабоченным тоном. – Цены на дрова взлетели неимоверно, а у меня дети маленькие, забот полон огород, а денег государственная служба приносит мало.
– Эх, что есть, то есть, – произнес писарь, доставая из–под стола кипу писчей бумаги и чернила.
– С чего начнем, господин дознаватель? – спросил палач.
– Начнем с простого! Как обычно!
Здоровяк кивнул, опуская в пламя длинный чугунный пруток.
– Итак, господин рыцарь, – дознаватель подошел к узнику, – вопрос такой: ради чего вы могли бы пожертвовать своей жизнью и здоровьем?
– Я готов пожертвовать своей жизнью ради исполнения моего долга!
Лицо дознавателя презрительно скривилось.
– А чего же не пожертвовали, когда было нужно?
Трудно было сказать, чего в этом человеке было больше – лицемерия или наглости.
– Как ты смеешь?! – воскликнул рыцарь.
– О, какие мы грозные, – в глазах дознавателя вспыхнула совершенно искренняя ненависть. – Только я теперь пострашнее буду! Я из тебя, гнида, правду каленым железом вырежу! Ты у меня пощады просить будешь!
Он кивнул палачу, но едва тот схватился за раскаленный пруток, как из глубины комнаты послышался властный голос. Голос говорил медленно.
– Хороший спектакль, но довольно! Освободите господина рыцаря!
– Позвольте продолжить, ваше сиятельство, – запальчиво воскликнул дознаватель. – Не лишайте меня удовольствия сыграть мою роль до конца!
– Не забывайтесь! Я сказал довольно, это приказ!
– Всё, молчу, молчу!
Палач достал связку ключей. Со скрипом лязгнули замки на кандалах, обескровленные руки рыцаря безвольно повисли вдоль туловища. По приказу своего господина, дознаватель и палач принялись растирать руки узника. Потребовалось время, чтобы кровообращение восстановилось.
Граф Вигфрид был высоким и стройным, слишком стройным для мужчины своего возраста, а был он уже не молод. Уродливая родинка под правым глазом портила строгую красоту аристократического лица. Граф казался добродушным и приветливым, но это впечатление было обманчивым. Жестокость, мнительность и равнодушие – таковы были три слова, которыми можно было описать его характер. Граф был чудовищем, волком среди овец.
– А вы у нас знаменитость, – сказал Вигфрид, одарив рыцарь добродушной улыбкой.
– По какой причине меня мучают здесь? – рыцарь растирал руки, они все еще болели.
– Как вы знаете, были подозрения о ваших связях с магами, уничтожившими караван, – граф развел руками.
– Какая нелепость! Я лично убил двух из них!
– У вас не было доказательств. Вот если бы вы потрудились принесли головы убитых, бросили бы эти трофеи к ногам судьи, все обернулось бы иначе.
– Я не мог так поступить. Это ниже моих принципов.
– Само собой, – понимающе кивнул граф. – Другого я и не ожидал. Знаете, казнить вас было бы, конечно, проще, но у меня тоже есть принципы. Я решил доказать вашу невиновность. Или публично разоблачить вас, доказав, что вы виновны. Я провел собственное расследование. Теперь мы знаем о вашей невиновности, но это не все, к счастью, нам стали известны также имена преступников. Мы даже выследили того самого третьего мага, который ушел от вас, но этот прохвост оказался сильнее, чем мы думали. Из всех, кто отправился к его башне, а воинов отправилось туда не мало, назад не вернулся никто. Я не хочу больше рисковать, ни жизнями своих людей, ни вашей жизнью, но этого злодея необходимо достать во что бы то ни стало, вопрос очень серьезный, поэтому я готов оказать вам любое содействие, если вы захотите отомстить за жизни товарищей, за жизни невинных.
– Только об этом и думаю, ваше сиятельство. Я поклялся убить его.
Граф упреждающе поднял палец, украшенный серебряным перстнем с черным агатом.
– Вы можете убить его сами, но у меня есть идея получше! Попытайтесь арестовать его и привести ко мне. Среди погибших были мои подданные, кроме того, преступление произошло на моей земле. Я тоже имею право на месть. Уж поверьте, если мы объединим усилия, наказание будет именно таким, каким оно должно быть. Кроме того, мы сделаем из казни потрясающее зрелище! Поверьте, народ такое просто обожает.
3. Битва
Поздняя осень убаюкивала путников, как старушечья колыбельная, но сна не было ни в одном глазу. Пасмурное небо пугало своей безбрежностью и глубиной. Порывы холодного ветра приносили запах гари. Всадники поднимались все выше по горной дороге, становилось холоднее. Справа нависала массивная каменная стена, а слева тянулся глубокий обрыв, за которым виднелась потускневшая долина. Под копытами лошадей хрустел мелкий гравий, но вскоре сухой каменный хруст сменился тихим поскрипыванием снега. До башни, в которой скрывался маг, было совсем недалеко.
Весь прошлый вечер, проведенный в походном лагере, Хьюберт проверял снаряжение: доспехи, щиты, седла на лошадях, ремешки и заклепки, мечи и кинжалы, а теперь, бормоча молитву, настороженно следил за дорогой. Несмотря на сверкающие доспехи, отороченный мехом богатый дорожный плащ, рыцарь не выглядел величественным и самоуверенным. Гнедой конь по кличке Гвоздь, чувствуя страх хозяина, презрительно фыркал.
Справа от рыцаря, отстав на полшага, ехал королевский стрелок. Гладко выбритый, остроносый, с длинными волнистыми волосами, собранными на затылке в хвост, воин давно скучал, не видя цели для своей чудо–пушки, его гордости — мушкета, стрелявшего небольшими свинцовыми шариками; стоило только положить шарик в ствол и произнести заклинание ударной волны, как пуля вылетала из ствола с громким хлопком и пробивала насквозь стальную пластину толщиной в один дюйм, отстоящую от стрелка на расстоянии в шестьдесят ярдов.
Стрелок кутался в темно–зеленый шерстяной плащ. Поверх синей стеганки он надевал потертый доспех из вываренной кожи. Над его синей, с гербом королевских лучников, шапочкой топорщились длинные, остроконечные перья тетерева.
– Тихо здесь, – заметил стрелок, обращаясь к рыцарю.
– Тихо, – согласился тот. – Горы, тишина, прекрасное место, которое в любую минуту может стать нашей братской могилой.
– Моя удача со мной, – воразил стрелок. – Я просто не могу умереть, пока не спущу всю эту кучу денег, которую получу за вшивого колдуна!
– Деньги – ничто, сила в знании, – отозвался один из двух всадников, едущих позади, крепкий мужчина неопределенного возраста. Продолговатое лицо украшал прямой аристократический нос. Обветренные щеки покрывала трехдневная щетина. Высокий лоб обрамляли короткие иссиня–черные волосы, а маленькие серые глаза смотрели задумчиво и скорбно. Покрытая рунами серебристая мантия с глубоким капюшоном выдавала в страннике мага.
Рядом с магом ехала его точная копия, только парень выглядел значительно моложе. Маг называл молодого человека своим учеником и обязывал того носить мантию коричневого цвета. Ученик был молчаливым и услужливым, завороженно ловил каждое слово своего учителя, но, когда к нему обращался кто–нибудь другой, взгляд кроткого послушника становился насмешливым и острым, словно он воспринимал речь собеседника, как бред сумасшедшего и вопиющую глупость. Словом, к парню без особой на то необходимости старались не обращаться.
– Сила в знаниях, а знания в книгах, – рассуждал стрелок. – А книги – это скучно. Стало быть, сила в скуке?
Маг ухмыльнулся:
– Конечно. Маги ищут силу, поэтому никогда не бегут от скуки.
– Странные вы, – ответил стрелок. – Я дня не могу высидеть, а вы годы взаперти.
– Каждому свое, – скромно улыбнулся маг. – Мир сложен и многообразен. Кому что дается, тот тем и велик.
– Прекрасно сказано, мастер, – произнес ученик.
Группа обогнула гору. Запах гари усилился, сугробы стали глубже. Всадники спешились, а когда преодолели крутой подъем, перед ними открылась заснеженная площадь, не менее ста ярдов в длину и ширину. На противоположной стороне площади возвышалась башня, посреди снежной белизны ее камни казались угольно–черными. В пятидесяти ярдах от башни виднелись руины форта, рядом с полу–обвалившимися стенами из–под снега торчали обугленные останки каких–то конструкций, вероятнее всего, осадных баллист.
– Нечестивое место, очень нечестивое, – мрачным тоном произнес маг.
В тот же миг сумрачную тень рыцаря поглотила иная тень, невероятных размеров. Раздался оглушительный рык и над головой пронесся холодный вихрь – громадный дракон. Ороговевшая серая кожа, длинные, размашистые крылья, похожие по форме на две огромных косы, мощные задние лапы, а передние напоминали трехпалые, с длинными ногтями человеческие руки; тварь всем своим видом показывала, что рада пришельцам. Это была радость скучающего кота, увидевшего мышей.
– Быстрее, к форту! – скомандовал рыцарь.
Драконьи мыши запрыгнули на коней, а кони тут же увязли в глубоком снегу. Пути назад не было, оставалось только прорываться через сугробы к единственному укрытию. Тем временем дракон развернулся и полетел обратно. Длинная костлявая морда сидела на гибкой шее, видны были изогнутые рога и шипастые наросты по краям мощной нижней челюсти. Рыцарю показалась, будто его глаза встретились с глазами твари – испуганные глаза застигнутого врасплох человека и алые глаза бесчеловечной бестии.
Стрелок прицелился в подлетающего монстра.
– Не стреляй! – крикнул ему маг. – Я создал барьер, дракон не пробьет его, но и твоя пуля тоже не пробьет! Не трать силы!
Нависший дракон, пугающе громадный, широко раскрыл зубастую пасть, из которой выплеснулся фонтан огня. Рыцарь заслонил лицо, но огонь растекся по невидимому барьеру, растопив снег вокруг, не причинив никому вреда. Дракон как будто удивился, но продолжать атаку не стал, взмахнув крыльями, скрылся за горным уступом. Похоже, тварь решила немного уступить, дать загнанным фору, но лишь затем, чтобы напасть на них в более интригующий момент.
Кони стояли в талой воде. Вода доходила до лошадиных запястий. Двигаться стало гораздо легче, кони неслись к укрытию, фыркая от холодных брызг. Хьюберт вымок до нитки. Вскоре авантюристы оказались под защитой полуразрушенного форта. Стены не стены, потолок не потолок, дыра на дыре, но все же лучше, чем совсем ничего. В небе снова показался беспощадный преследователь, дракон летал над фортом, будто глумясь над беглецами.
Внезапно маг застонал, он стал бледным как мел, черты его лица заострились. Он спешился и тут же рухнул в талую жижу под ногами.
– Что с вами, учитель?! – воскликнул ученик мага.
Парень заботливо подхватил наставника. Маг застонал:
– Воды…
Юношеские пальцы вынули пробку из фляги, и струя воды выплеснулась в полуоткрытый рот.
– Дракон, – произнес маг. – Он съедает мои силы, вытягивает… как пиявка… эта… тварь…
Волшебник потерял сознание, не договорив.
– Учитель! – испуганно воскликнул парень.
– Слушай, господин рыцарь, – сказал стрелок. – Там, в поле, у меня была очень удобная позиция, я мог бы пристрелить эту рогатую летающую свинью, хотя, возможно, она успела бы нас зажарить. Я вот теперь думаю забраться на крышу, чтобы ты, господин рыцарь, ее немного отвлек на себя, под выстрел подвел.
– Опасный план, – ответил рыцарь, немного подумав.
– А у тебя есть какой–то другой?! – возмутился стрелок.
– У меня никого другого плана нет.
– Тогда в чем дело?!
– Ч–черт, – проворчал рыцарь.
– Давай еще струсь, откажись! – воскликнул стрелок. – За каким дьяволом ты вообще сюда приперся, а?
Хьюберт резко схватил стрелка за грудки.
– Хорошо! – крикнул он ему в лицо. – Будь по–твоему, герой! Лезь на крышу! И не промахнись!
Стрелок презрительно оттолкнул руку рыцаря.
– Не промахнусь, не бойся! Сам побыстрее жопой шевели! Не подставляйся!
Он ловко подпрыгнул со спины лошади и, зацепившись за край нависающей над головой каменной плиты, легко подтянулся на руках.
Рыцарь развернул коня:
– Ну, Гвоздь, не подведи!
Конь тревожно зафыркал, он отважно перескочил через обломок стены и стрелой помчался к башне. Копыта с шумом и яростью взбивали темную воду и талый снег. Как и ожидалось, дракон бросился в погоню. Прицельно попасть по движущейся цели тварь не смогла. Конь дважды уходил с линии огня, сияющие огненные струи разбивались о собственное отражение в темной воде. Дракон решил сменить тактику. Он резко ринулся вниз, падая на всадника, чтобы раздавить того, как насекомое. С крыши форта грянул выстрел. Дракон сбил всадника, отшвырнув его вместе с конем, как игрушечные фигурки. Дожимать на стал, вместо этого развернулся и полетел к форту. Рыцарь с трудом поднялся на ноги, его глаза не верили происходящему – тварь утопила форт в огне. Дракон ревел и жег без перерыва. От его ярости плавились камни. Хьюберт с горечью осознал, что его спутники погибли. Теперь должен погибнуть он сам, это неизбежно, неотвратимо, зря граф понадеялся на него. Неожиданно пламя иссякло, дракон рыгнул кровью и, сделав кривую петлю, грохнулся в грязь.
– Да неужели?.. – изумленно произнес рыцарь.
Он нашел своего коня. Гвоздю не повезло, животное лежало с вывернутой шеей. Все повторялось. И опять не было времени горевать. Рыцарь поспешил к упавшему дракону.
Чудовище казалось мертвым. Рыцарь спрятал меч в ножны. Когда он подошел достаточно близко, дракон вложил все оставшиеся силы в последний удар. Лязгнул доспех, рыцарь шлепнулся в воду. Площадь перед башней погрузились в тишину. Сначала пришли сумерки, туманное облако поглотило столп черного дыма над догорающим пепелищем. Затем опустилась ночь. Небо неожиданно прояснилось, взгляд пришедшего в себя рыцаря столкнулся с мириадами звезд, загадочных и прекрасных. Какое чудо, что он все еще жив! И это ничего, что вода, в которой лежал рыцарь, стала совершенно ледяной; и это ничего, что смятый нагрудник не позволял дышать полной грудью, а голова раскалывалась и кружилась так, что рыцарь падал, едва поднявшись на ноги, снова и снова.
Хьюберт задыхался. Он снял нагрудник, хотя его руки тряслись, а железная рыцарская хватка стала по–детски слабой. Он достал меч и, шатаясь, отправился к дракону. Дракон не подавал признаков жизни, рыцарь ударил дракона мечом, желая проткнуть сердце, но удар оказался слишком слабым и не пробил толстую шкуру. Тогда рыцарь ударил сильнее, но рукоятка выскользнула из трясущийся ладони, а из его собственного носа неожиданно потекла кровь.
– Ну и… и... и… к д… д… дьяв… в! – еле выговорил рыцарь задыхающимся голосом и плюнул от досады.
Он запустил руку в жижу под ногами, чтобы нашарить меч, а после того, как тот снова оказался в его руке, направился к башне колдуна. Все повторяется снова. Опять рыцарь один на один с проклятым колдуном.
Вблизи башня казалась выше и массивнее. Она напоминала закованного в каменные латы часового. Железный колпак сидел ровно на квадратной голове, острый шпиль подкалывал сверкающий небосвод. Темнокожий страж с пустыми глазницами бойниц, с бесстрастным свирепым лицом, где же твое оружие? Потерялось где–то, отвалилось вместе с каменными руками?
Рыцарь тяжело поднялся по крутой лестнице, ведущей к массивной двухстворчатой двери. Руки были готовы взяться за узорные рукояти, но взгляд различил слабое голубоватое мерцание на окованном железом дереве. Ловушка! Голубоватое свечение говорило, что здесь была использована сила одной из стихий – либо воды, либо металла. Если существо из плоти коснется сплетения силы, его изжарит молния, либо разорвет на части резким воздушным напором, либо оно превратится в ледяную глыбу. Обезвредить ловушку можно двумя способами: либо взорвать, наложив поверх сплетения заклинание порождающей стихии, либо погасить, для такого трюка требовалось наложить заклинание стихии поглощающей. Молнию усиливал огонь, а поглощала земля; металл усиливало дерево, а поглощал огонь. Даже если бы рыцарь знал эти заклинания, он бы не смог их выговорить. А маг… единственный маг бесславно погиб.
Хьюберт долго стоял, уставившись в пустоту, возникшую перед глазами, непроизвольно покачивая головой. Тишину нарушало его судорожное дыхание. Он с шумом сглотнул, его взгляд вернулся к голубому мерцанию. Оставалось надеяться только на себя, на собственную ярость, подпитываемую жаждой отмщения. Хьюберт сжал зубы, в его сердце не осталось ничего, кроме отчаянной и безжалостной решимости. Сбивчиво зарычав, рыцарь распахнул дверь.
– Ы–ы–ы… ы… а… а… а–а–а!
Полыхнуло, перед глазами поплыли фиолетовые круги. Хьюберта отшвырнуло с лестницы. Вокруг опять булькала студеная водица, перемешанная со снегом. Она привела его в чувство, остудила горящие ожоги на руках и груди. Рыцарь снова поднялся на ноги. Вот это удача! Будто самому провидению угодно, чтобы злобный негодяй, обитающий в этой башне, расплатился сполна за все свои преступления!
Внутри башни царила тишина, пахло известняком, медом и азалией, повсюду висели узорные гобелены, высоко под полукруглыми сводами сияли бледно–золотистые кристаллы. Впрочем, они вскоре погасли: коридоры, внутренние комнаты башни – все погрузилось во тьму, едва рыцарь дошел до крутой винтовой лестницы.
Хьюберт сделал шаг, другой, он чувствовал сильную усталость, но продолжал подниматься. Пред ним стояла тень, тихий голос просипел заклинание, всполох на мгновение озарил красную мантию, но, вместо молнии, по рыцарю щелкнула слабенькая искра. Тень зашипела и замахнулась посохом. Рыцарь успел подставить меч, но оступился и вместе с тенью кубарем покатился вниз.
– Пощади! – хныкал маг, когда рыцарь схватил его за горло.
Волшебник напоминал обтянутый бледной кожей скелет. Растрепанные длинные волосы серебрились в свете вновь загоревшихся кристаллов. Маленький нос и мелкие глазки мага казались больше из–за болезненной худобы. По правой щеке тянулся уродливый шрам, придававший лицу жестокое выражение. Нет, такие лицо, как у него, – это лицо не наемника, охочего до за выгоды, это лицо фанатика, безумца, бунтаря, над которым безраздельно властвуют лишь идеи и мечты.
– П… пом… шь… м… мн…? – спросил рыцарь.
– Впервые вижу, – маг ответ глаза, не выдержав тяжелого взгляда воина. – Я не тот, за кого вы меня принимаете, я всего лишь ученик, живу здесь вместе с моим учителем!
– В… в… врешь! – прошипел воин. – И в… врать н–не ум!.. Т… ты н–не у… уч, т… ты и… и есть м… маг!
Хоть в руках рыцаря и не было прежней силы, но шея мага была такой тонкой и слабой, что придушить его не составляло особого труда. Воин надавил на горло чуть сильнее.
– Хорошо! Хорошо! – прохрипел маг. – Я узнал тебя, рыцарь, тупая ты заноза в заднице! Убийца моих друзей!
Рыцарь ослабил хватку.
– Н… нет…, т–ты чд… довищ в… в… в облике ч… человека, н–не о… о… обвинять м… мн…! – произнес рыцарь.
– Если бы я не был так истощен, я бы испепелил тебя одни взглядом! – воскликнул маг.
– Г… гнида! – воскликнул рыцарь. – А… арест! С… суд! Т–ты!..
4. Казнь
Возвращение в Таррабеллу было долгим и мучительным. Все это время маг не оставлял попыток «испепелить» своего конвоира, но, вопреки всем ожиданиям, силы к волшебнику не возвращались. Рыцарь видел провидение и в этом. Маг легко разорвет простые веревки и цепи, поэтому связывать его бессмысленно, магическую силу можно сдержать лишь особыми печатями, но такие печати мог наложить только другой волшебник. Рыцарь не был волшебником, но вести мага так или иначе было нужно, вот воин его и вел, непрерывными угрозами, иногда побоями, иногда тащил на себе, как мешок, благо, волшебник почти ничего не весил.
– Проклятый дракон! – скулил маг, греясь у походного костра. – Всю мою силу выпил! Ни капельки, ни вот столечко, ничего не оставил! Мне холодно! Мерзну и согреться не могу! Я сломлен! Какую же глупую ошибку я совершил! Зачем я вызвал столь жадное существо из иномирья? Зачем? Понадеялся, что оно сумеет защитить меня от толпы, штурмующей мое убежище? Наивный… я ведь забыл, забыл, что за все надо платить, за все!
Зато к рыцарю вернулся дар речи, теперь он просто заикался, правда, мысли оставались все такими же вязкими и неповоротливыми, голова соображала с трудом.
– Кто с–стоит з–за нападением на п–паломников? – расспрашивал рыцарь колдуна.
– Восставшие! – огрызался маг. – Мы отрицаем новых богов!
Костер освещал глухую лесную чащобу, где–то выли волки, холодный ветер гудел в ветвях.
– В чем был с–смысл н–нападения?
– Месть, террор! Мы хотели запугать короля!
– Н–неужели вы настолько г–глупы?
– Ты ничего не понимаешь! Слава светлым богам!
– В–вы б–безумцы, ф–фанатики!
– А вы поклоняетесь демонам! Вы хуже!
– Наши боги не убивают невинных!
– Тьфу! Еретики! Еще как убивают! Убивают не тело, а самую душу!
– Д–души н–не с–существует!
– Да как же!
Через три дня они вошли в небольшую деревню, где рыцаря ждал отдых, еда и лошадь, а мага – парализующие волю печати. Их наложил странствующий волшебник, согласился он на это отчасти из–за денег, отчасти из вредности. Ни один маг не упустит возможности насолить другому магу, если ему за это ничего не будет.
В Таррабеллу они прибыли на седьмой день. Если считать от первого утра после их стычки в башне, то прошло ровно семь дней. Рыцарь выглядел потрепано: перебинтованные руки, рваная стеганка. Маг выглядел не лучше. Все четыре дня пути до столицы он лежал на дне телеги, свернувшись калачиком. Он хранил молчание и спал.
Телега свернула на неширокую улицу, мощенную серым булыжником, массивные колеса прогрохотали вдоль двухэтажных каркасных домов с зелеными палисадниками и покатыми крышами, крытыми серой черепицей. Телега выехала на площадь Обсидиановой башни, городской тюрьмы. Стражники открыли ворота, и рыцарь направил лошадь во внутренний двор.
– П-посылайте з-за м-магами! У-у м-меня оп-пасный п-пленник! – крикнул Хьюберт.
Вскоре во двор въехал экипаж, из которого вышли четыре строгих мага в серебристых мантиях.
– Какая ненадежная защита, – проговорил один из них, разглядывая пленника. – Я бы с легкостью развязался.
Пленник не ответил.
– Он истощен, – произнес другой. – Я впервые вижу настолько истощенного мага.
– Интересный случай, – отозвался третий.
– О, да, очень интересный, – согласился четвертый. – Нам предстоит многое выяснить!
– Ведите его, – сказал первый маг, обращаясь к стражникам. – Аккуратнее, во имя богов, представьте, что он из очень дорогого хрусталя!
Один из стражников вручил рыцарю запечатанную записку.
– Велели отдать лично в руки, – пробубнил он.
– Х–хорошо.
Рыцарь взломал печать. Это было поздравление от графа. Граф предлагал рыцарю стать почетным гостем в его дворце.
– Слава героям! – махнул рукой один из проходивших мимо стражников, тот самый, кажется, хотя черт его разберет, все стражники на одно лицо. Рыцарь шутливо погрозил ему кулаком.
Прошло еще три дня. Граф поручил гостя заботам своего лекаря, и теперь воин чувствовал себя гораздо лучше, в голове будто прояснилось, рукам вернулась былая сила, врачеватель сотворил чудо. Впрочем, герой заметил, что стал хуже видеть и потерял остроту слуха, да и от заикания избавиться тоже не удалось.
– Чудо, что вы остались живы, – сказал седобородый врач. – На моей памяти ни одного случая, когда бы люди выживали от ударов такой силы и после такого долгого нахождения в ледяной воде. Я бы назвал вас каменным человеком, но, увы, вы такой же, как и все, из плоти и крови, поэтому, говоря на чистоту, перенесенные травмы могут иметь последствия в будущем.
– Н–например?
– Ну, например, вы можете ослепнуть или потерять способность ходить, травма может сказаться на вашем слухе или привести к немоте.
– С–спасибо, у–утешили.
– Вы поймите, я вовсе не хочу вас напугать, я лишь предупреждаю вас. На вашем месте, я бы сменил род деятельности, поселился бы в усадьбе, обзавелся семьей.
Рыцарь едва удержался от желания поколотить болтливого врачевателя, но решил, что тот может быть прав. Пора сменить войну на объятия милой женушки, лязг стали на смех детишек, тревожные походы на пьяную полудрему у догорающего камина.
Первые весенние деньки выдались пасмурными. Казнь должна была состояться еще вчера, но ее отложили из-за сильного ливня. С утра город заволокло мглой, но к обеду наконец прояснилось. Глашатаи объявили начало казни, и вскоре площадь заполнилась горожанами, жадными до подобного рода зрелищ. Граф наблюдал за площадью с возведенной для него трибуны. Он выглядел довольным. Его пальцы играли с чайной розочкой пунцово–красной, чарующе ароматной, а губы то и дело прикладывались к хрустальному бокалу, наполненному красным, словно кровь, вином. Рыцарь сидел рядом, переживая за свое глупое поражение в шахматной партии. На столике между ними ликовали черные солдаты графа, а белые отряды рыцаря пребывали в унынии и смятении.
Пока длилась партия, на площадь привезли мятежного волшебника. На нем было холщовое рубище. Отступник заметно поправился. Его обритая наголо голова была покрыта татуировками–проклятиями, лишавшими его магических способностей, что говорится, на корню.
– Помогите, помогите! – кричал он толпе все время, пока его вели к костру. – Неужели вы не видите, неужели вы не понимаете, что темные боги обманывают вас!
– Убийца! – кричали ему из толпы.
– Не смей клеветать на истинных богов!
– Ты кто вообще такой?!
– Кончайте его скорее! Жрать охота!
– Только светлые боги дают спасение и смысл! – не унимался узник. – Только обратитесь к ним, только почувствуйте исходящий от них свет!..
– Заткнись!!! – заревела толпа.
– Вот и отправляйся к своим богам!
– До каждого еретика доберемся!
Стража передала узника палачу, тот сбил его с ног и принялся запинывать. Толпа взорвалась довольным хохотом и визгом, но экзекутор слишком увлекся, смех перешел в недовольный ропот.
– Угомонись!
– Нам оставь!
Палач плюнул на избитого и поволок его за шкирку к столбу.
– Я не сильно! – крикнул он толпе, привязывая отступника. – Только напугать, чтобы не сопротивлялся!
– Знаем мы тебя, жадина!
– Нас не проведешь!
– Ну, смотрите сами! – ответил палач, он схватил узника за лицо. – Морда белая, прекрасная, ни одного синяка!
– Кончай трепаться!
– Поджигай!
Толпа начала скандировать:
– Поджигай! Поджигай! Поджигай!
Палач махнул на них рукой. Мускулистая рука ткнула факел в пылающую жаровню.
– Вы все марионетки темных богов! – завопил маг. – Вы все прокляты! Вы все пустотелая нежить!
Горящий факел поджог хворост под ногами мага. Заклубился дым. Было слышно, как волшебник выкрикивает формулу заклинания.
– Ну и где твои светлые боги? – смеялась толпа.
Пламя трещало, неумолимо разрасталось. Колдун принялся читать другое заклинание, но вскоре, когда языки пламени коснулись края рубища, завизжал от боли.
– Светлые боги непонятны! – выл маг, вжимаясь в столб. – Человеческая жизнь больше, чем жизнь тела! Душа существует, и она бессмертна! Следуя темным богам, вы ублажаете тело, но губите душу! Вы все погибнете! Вы все…
Больше маг не мог говорить, только кричал, и кричал страшно; а потом обмяк и повис, охваченный пламенем.
– Создадим мир своей мечты! – кричали из толпы.
– Долой естество! Да здравствует искусство!
– Не понимаю этих фанатиков, – произнес граф, он явно был под сильным впечатлением от увиденного. – Они живут прошлым, отвергают будущее ради своей ортодоксальной веры в спасение бессмертной души. Но ведь наши маги доказали, что никакой души не существует! Откуда же у этих ретроградов такая неистовая убежденность в собственной правоте! Она безосновательная! Разве они этого не понимают?
Граф успел обломать розе все шипы, оборвать все лепестки и листья, он бросил стебель на стол, к шахматным фигурам.
– Посмотри на эту розу, – сказал граф. – Она прекрасна, но не совершенна. Цветок может завянуть, его можно просто уничтожить! О, как мы похожи на эту розу! Лицемеры! Они делают вид, будто это не так! Будто есть какое–то другое спасение, иное, чем спасение через обретение подлинного бессмертия – бессмертия тела! Вот оно, настоящее бессмертие, его обещают нам истинные боги! Истинные! Телесные! Наука! Медицина! Магия! А не их мистические потусторонние призраки! Сказочники! Фокусники! Но почему они так веруют? Это бессмыслица!
Граф стоял спиной к рыцарю, опершись локтем на деревянный колонну, поддерживающую пурпурный тент, спасающий городскую знать от ветра, пыли и любого другого проявления непогоды.
– Они п–просто неудачники, – отозвался рыцарь. – Хоть это не моего ума д–дело, но вот, с–смотрите, дорогой г–граф. У нас здесь шахматная п–партия. Вы играете п–просто превосходно, но что б–было бы, если бы завтра кто-нибудь изменил п–правила игры?
– Меня бы это возмутило, – сказал граф.
– В–вот именно, а их игра – это с–сама жизнь. П–правила изменились, а они не с–смогли п–приспособиться к новым, не захотели, п–посчитали это ниже с–своего д–достоинства. Они д–думают, что м–мы тут все д–дураки и н–ничтожества, п–предатели, п–предавшие старых б–богов.
– В этом что–то есть, пожалуй, да, господин рыцарь, – отозвался граф.
Он вернулся обратно за стол.
– Теперь, когда справедливость восстановлена, мне захотелось тишины и покоя, – произнес граф. – Публичные казни крайне утомляют.
– В–вполне, – согласился рыцарь.
Граф улыбнулся, в его больших водянистых глазах отражалось благородное и спокойное лицо героя.
– Какую награду вы хотели бы получить лично от меня?
Рыцарь задумался. Он разглядывал силуэт охваченного бурным пламенем врага. На ум пришли рекомендации лекаря, но воин вдруг ощутил, какая это мучительная скука – мирная жизнь, она сведет его с ума, убьет наверняка, хуже дракона.
– К–коня, – ответил он графу. – Ч–чистокровного к–коня из в–ваших к–конюшен. П–право, п–простите за д–дерзость, в–ваша с–светлость.
– Ну что вы! Какого?
– Есть т–тут один н–на п–примете.
– Вы меня заинтриговали. Дайте угадаю…
Конец