Пять лет назад я почти целое лето провела на даче своей институтской подружки. Она уезжала по делам в Венгрию (там у нее бизнес), и ей не с кем было оставить своего престарелого кокера. В общем, Женька предложила мне пожить с Томом (это тот самый спаниель} на даче, а я с радостью согласилась. Ни единого повода отказаться я не видела: кокера я хорошо знала, он хоть и был по-стариковски вредным, но очень ленивым и малоподвижным, потому особых хлопот доставить не мог.
В остальном — сплошные плюсы: 40 минут на электричке от Рижского вокзала, 5 минут от станции через небольшой лесок до дачи. Кстати, дача была прекрасная — огромная, скрипучая, живописная. Я такие
лишь в кино видела — про Тимура и его команду. Двухэтажный дом, построенный в 1936 году, просторный участок с высоченными соснами и звенящая в ушах тишина, которую время от времени нарушал лишь перестук колес поездов. Вручая мне ключ от дома, Женька предупредила, что может приехать сестра ее бабушки — проверить, все ли нормально.
«Что тут может приключиться — в этом сказочном укромном уголке?» — усмехнулась я.
На первом этаже дома, помимо терраски и кухни, располагались пять небольших комнат. Я решила, что буду обитать в гостиной — самом большом и самом светлом помещении. Здесь было очень мило и уютно: неповторимый запах старого дерева и старых вещей, выгоревшая, но чистенькая тюль на окнах, обои со скромным рисунком, который за давностью лет едва можно было разобрать. Немного смущал стоявший на верхнем ярусе комода фотографический портрет пожилого строгого мужчины, забранный в рамку из карельской березы. Казалось, что он смотрит на меня подозрительно изучающе.
На втором этаже, судя по всему, давно не жили — я прошла по пустым комнатам. В одной, впрочем, обнаружила железную кровать с сеткой и старинный — сталинских, вероятно, времен — дубовый письменный стол, покрытый зеленым сукном. Рядом лежал стул с подломившейся ножкой. На столе стоял расстегнутый старомодный портфель грубой потертой кожи. Не знаю зачем, но я в него заглянула, вернее, запустила руку. Пальцы нащупали что-то округлое, холодное, гладкое. Это был рулон отснятой фотопленки. Я потянула конец и поднесла хрупкий целлулоид к оконному стеклу. Интересно — что там? Господи, сколько раз я давала слово не идти на поводу у собственного любопытства и всякий раз клятву нарушала, за что потом страшно себя ругала! Однако в этот раз я отругать себя не успела — на пленке было запечатлено такое, что я ойкнула и мигом швырнула рулончик обратно в портфель, словно это была не старая пленка, а ядовитая змея. Постояла я постояла и — вот же дура! — извлекла из портфеля новую пленку. На ней было то же, что и на первой, — распластанные на металлических столах человеческие тела со вспоротыми животами, отрезанными головами, руками и ногами. Жуткие искалеченные мертвецы — иногда целиком, иногда фрагментами: культи, раздробленные кости, раздавленные черепа, чудовищно грубые швы, стягивавшие мертвую плоть, пулевые отверстия, ножевые раны, окровавленная одежда. То, что пятна именно кровавые, я поняла даже по негативам. Что еще, скажите, там могли быть за пятна — не сухим же красным вином эти несчастные обляпались. Пару раз на пленке мелькнул тот самый старик, чей портрет находился на комоде в гостиной напротив облюбованного мной диванчика. Мне стало страшно, потом тошно, я захлопнула портфель, застегнула замок и бросилась вниз искать оставленный где-то в гостиной мобильник. Я намеревалась рассказать подруге о страшной своей находке и сообщить, что в одном доме с этой жутью находиться не намерена — пусть ищет другую сиделку для своего занудного кокера. По счастью, Женька была уже в небе — во всяком случае телефон был выключен. Я отдышалась, выкурила на крыльце сигаретку — немного отпустило. Хорошо... Надо включить логику. Что я увидела на снимках, вернее, на негативах? Нет, это не были зверства маньяка — дело явно происходило в каком-то медицинском учреждении: скорее всего, судебно-медицинском морге. Наверное, кто-то из родных Евгении там работал... Впрочем, что тут гадать — седой старикашка в рамке из карельской березы работал. Иначе как он мог оказаться на одной пленке с трупами? Никак. Уже легче. Видимо, процедура требовала фиксировать на фотопленке отдельные моменты вскрытия, вот старик или его помощники и снимали этот ад. Почему пленки оказались на даче? Да кто ж теперь объяснит. Может, следствие без этих снимков обошлось, а может, на всякий случай снимали несколькими камерами — прежде техника была не слишком надежной. В общем, мне без разницы. Неприятно, конечно, но терпимо. Просто нечего по чужим вещам лазать. Взрослая девка, а веду себя как первоклассница, ей-богу!
Тут ко мне вальяжно подошел Том и начал слюняво тереться о щиколотку. Жрать захотел пенсионер. Ладно, пойдем покормлю. Пока кормила пса, совсем отпустило. За окном светило ласковое вечернее солнышко, щебетали птички. Черт с ними, с этими кровавыми снимками, решила я. Хорошо, что не дозвонилась Женьке, она меня и так неврастеничкой считает. Все, проехали! Остаюсь! Но на второй этаж — ни-ни!
Июнь, июль и почти весь август прошли не то что спокойно — волшебно! Том ел и спал, ничуть меня не тревожа, так что я жила в собственное удовольствие. Я буквально летела за город с работы. К чертям эти авралы и сверхурочные, пусть начальники сами сидят в городской пыли и духоте, а у меня — сосны и свежий воздух, сдобренный тонким хвойным ароматом, хрустальная колодезная вода и тихие теплые закаты — яркие, как на полотнах Куинджи.
Лето близилось к концу. Очень хорошо помню, что это была суббота. На соседнем участке в кои-то веки появились люди. На навороченных машинах приехали несколько парней — жарили шашлык, выпивали. Заприметив сквозь штакетник меня, один — тощий, нелепый, прыщавый — стал зазывать в гости: мол, посидим, побеседуем. Я бы, может, и согласилась — шашлык я люблю, вино тоже. Но этот тип мне категорически не нравился. Вот его друзья другое дело: ребята рослые, мускулистые — одним словом, красавцы, однако они, увы, никакого внимания на меня не обращали. Ну и ладно. Покормила Тома, который на моих харчах отожрался просто до невозможности, попила чаю с обнаруженным в буфете ежевичным вареньем и улеглась. Пыталась читать, но скоро уснула — даже доносившийся с соседнего участка гомон подвыпившей компании не был мне помехой.
Проснулась глухой ночью. Меня разбудил запах табачного дыма: ненавижу этот смрад, хотя сама иной раз покуриваю. Села на диванчике, принюхалась — тянуло явно сверху, со второго этажа. Женькина двоюродная бабка, что ли, приехала? Но почему я не слышала, как она вошла? Да и вообще, может ли восьмидесятилетняя интеллигентная старуха курить? Я сунула ноги в тапки, выглянула из гостиной в коридорчик, ведущий налево — на террасу и направо — к лестнице на второй этаж. Сверху лился свет — кто-то включил освещение в одной из комнат. Я стояла, не зная, что делать. Тут свет погас, и наверху раздались шаги. Я бросилась в свою комнату, прыгнула на диван, натянула одеяло до подбородка. Шаги — размеренные, тяжелые — приближались. Через несколько секунд в дверном проеме показался хорошо различимый на фоне светлой стены силуэт — высокий мужчина в плаще, в шляпе на голове, с портфелем в правой руке. Тут, как назло, из-за туч вынырнула луна и осветила полуночного гостя. Это был старикан с портрета на комоде и с негативов — тот, что кромсал трупы. Не помню, вскрикнула ли я, но точно чуть не умерла от страха, когда он на меня посмотрел. Очень нехорошо посмотрел и пошел к выходу из дома. Хлопнула ли за ним дверь, я тоже не помню: не до того мне было. Всю ночь я сидела на диване, вытаращив глаза, прислушиваясь к каждому шороху в доме и на улице, который, впрочем, заглушал хриплый храп обожравшегося на ночь мясных подушечек Тома.
Наверное, я и утром бы сидела, пока не очнулись и не подали признаки жизни упившиеся сухим соседи, но освобождение мое пришло куда раньше. Оно явилось в лице прибывшей на восьмичасовой электричке
Розы Кирилловны — двоюродной бабки моей Женьки. «Аннушка, — закричала она еще от калитки. — Это я. Приехала тебя проведать. Можно войти?» Господи, как же я люблю интеллигентных старух — эта святая
женщина опасалась застать меня с мужиком в неприглядном виде, оттого производила много шума и явно затягивала со своим появлением. «Войдите уже», — наконец гаркнула я в открытую форточку.
Щелкнул замок входной двери. Старушка с минуту возилась на терраске, снимая туфли, плащ, шляпку — я была уверена, что она прибыла именно в шляпке. Наконец ее улыбчивое сморщенное личико, обрамленное фиолетовыми кудельками, появилось в дверном проеме:
— Здравствуй, деточка. Ну как ты? Женюша велела мне тебя навещать, но я, уж прости, приболела. Радикулит мучил, только третьего дня легче стало. Ой, — повела она носом, — а что это так накурено? Это ты, Аннушка?
— Я не курю, — мрачно сказала я, а следом добавила: — И не пью. Совсем... Ни капли.
— Значит, это Кирилл Кириллович приходил, — горестно вздохнула старушка. — Нет, надо было мне все же вчера к тебе приехать.
Она присела на край диванчика:
— Ну, рассказывай. Напугал он тебя?
—Кто напугал? Этот? — я кивнула на старика в рамке из карельской березы. — Еще как напугал! Я чуть не умерла! Он так на меня посмотрел, словно я воровка какая.
— Прости, прости, милая. — Старушка живо пересела ко мне и уже гладила меня по голове. — Это я виновата. Должна была вспомнить. Он же в один и тот же день каждый год приходит — в день своей смерти, когдаего с электрички сбросили...
Дальше был рассказ часов на пять о жизни и деятельности крупного советского судмедэксперта, лауреата, секретаря и орденоносца Кирилла Кирилловича Трояновского — прадеда Женьки, отца ее бабки Агнии Кирилловны и двоюродной бабки — Розы Кирилловны. Он, собственно, и построил этот дом. В нем жил круглогодично, обустроил себе кабинет на втором этаже, куда был отселен женой и дочерьми за то, что не выпускал из зубов папиросу. По дороге на дачу его и убили — 25 августа 1956 года: выбросили на полном ходу из электрички. Следствие установило, что это было ограбление, однако злодеев так и не задержали. А вот у моей собеседницы и ее сестры, Агнии Кирилловны, имелась иная версия: старухи были уверены, что их отца убили, поскольку он отказался фальсифицировать материалы исследования трупа одного высокого чина госбезопасности. Короче, темная история, в которой уже едва ли удастся разобраться. Важно другое: покойник взял моду каждый год появляться на даче. Побудет в кабинете, подымит неизвестно чем (окурков после себя не оставлял) и тихо уйдет. Свидетельницей такого рода инспекции я и стала. Незабываемая встреча. Озноб бил меня до самого вечера. Заметив, что я сижу в наглухо застегнутом пуховике и при этом продолжаю поводить плечами, хозяйка дачи горестно заметила:
— Жаль, что ты настойку не пьешь, детонька. Мы с сестрицей прошлой осенью отменной калиновки наготовили. Изумительная вещь! Чистейший продукт — ягода, сахар, медицинский спирт. Благородная горечь, а согревает как! Тебе она сейчас совсем не повредила бы.
— Тащите свою калиновку, — буркнула я, — не каждую ночь я с призраками встречаюсь, по такому поводу один раз можно отойти от принципов.
Тем вечером я — образцово показательно нарезалась, а Роза Кирилловна все подливала и подливала. Калиновка действительно оказалась дивной: ночью я спала как убитая. Даже если бы по дому бродил не один убиенный судмедэксперт Трояновский, а вся его бригада из морга, я бы и ухом не повела.