В случае Японии мы имеем культурный миф об этой стране, колеблющийся от обожествления и слез восторга до суицидальных припадков из отчаяния, вызванного чужеродностью и отверженностью.
Японский особый путь
У меня есть приятель — физик, проживший в Японии семь лет с феноменальным успехом — получив профессорскую должность и выучив японский. Как вдруг он разрывает контракт с университетом и внезапно возвращается в Москву. Вскоре сидим мы с ним у костра на рыбалке, он грустный, но после ухи разговорился, и я спрашиваю:
— Серега, а что ты так спикировал из Японии? Приключилось что?
— Ничего вообще, — отвечает. — Не поверишь. Всё было хорошо. Просто я понял внезапно, что еще неделя — и я повешусь.
— Отчего?
— Ты пробовал жить на Марсе?
Больше я вопросов не задавал, и потом вместе со случаем Сергея всегда вспоминал путешествие Гончарова в Японию на фрегате “Паллада”, как раз в те времена, когда еще хранилась под страхом смерти японская герметичность, японский особый путь.
А еще вспоминал Нанкин, и что встреченные мною в жизни китайцы при упоминании японцев в любом контексте становились нелюдимы и молчаливы.
Потом Сергей подался в Массачусетс и пока не возвращался.
Между тем, некоторым Япония представляется единственным на планете разумно устроенным государством. При том что глубинные знания о ней часто поражают воображение. В случае Японии мы имеем культурный миф об этой стране, колеблющийся от обожествления и слез восторга до суицидальных припадков из отчаяния, вызванного чужеродностью и отверженностью.
Акутагава, Куросава, Кобо Абэ и др. — стремились передать и внять европейской цивилизации, — но они, увы, не проводники, потому что полностью на нашей стороне.
Есть разная чувствительность к Иному. В Чили мне было уютно только у океана, а в Аргентине то хорошо и непонятно, то понятно и мерзко. Ни там, ни там я бы не стал жить дольше месяца ни за какие коврижки. А вот на юге Франции и в Париже, пожалуй, осень бы я провел. О чем это говорит? Только о том, что у каждого свой травелог.
