Я родился в племени шауни 10 мая 1819 года, около Биг-Блю-Крик, притоке реки Миссури, примерно в двадцати трех милях от Индепенденса. В то время это была Индейская территория, теперь там округ Джексон, штат Миссури. Я был одним из двух близнецов, и вождь позаботился обо мне, передав на попечение старой негритянской сиделке, которая была одним из негритянских рабов моего отца. Моя сестра-близнец, которая была выкормлена материнской грудью, после отлучения от нее выглядела более белой, чем я, и впоследствии мой слишком темный вид являлся объектом шуток со стороны моих друзей, которые считали, что это стало следствием того, что меня выкормила негритянка.
Моя мать умерла в 1825 году, когда мне шел седьмой год. Мой отец женился второй раз, когда мне около тринадцати лет, и его новая жена, молодая и активная женщина, начала устанавливать свои порядки в доме после того, как она родила первого из двоих ее детей. Мне стало очень некомфортно в родном доме, и кое-как продержавшись три года, немедленно по исполнении шестнадцати лет, я решил присоединиться к какой-нибудь компании охотников или индейцев, или предпринять что-нибудь еще, чтобы начать самому зарабатывать на жизнь.
Во время работы на плантации моего отца, я научился обращаться с огнестрельным оружием, и вскоре почти полностью обеспечивал потребности в мясе нашей семьи. Задача эта была не сложная, так как дичи в окрестностях в то время было много. Через это я хоть как-то, но угождал госпоже, которая совсем не занималась моим образованием, да я и вовсе не был ей интересен. Наконец, когда я уже достаточно окреп для взрослых дел, мне подвернулся отличный шанс присоединиться к меховой компании, которая отбывала из Сент-Луиса под руководством Чарльза Бента. Целью их путешествия был одновременно форт и торговый пост под названием форт Бента, расположенный приблизительно в трехстах милях южнее Пика Пайка на реке Большой Арканзас. Партия состояла из шестидесяти человек, все мужчины. Самыми известными охотниками из них были Чарльз Бент, Гиссо Шото, Уильям Савьер (Сэвери) и два знаменитых индейских траппера Шауни Спайбак и Джек Шауни. Несколько человек из партии были агентами меховой компании Гудзонова залива, чья американская штаб-квартира располагалась в Сент-Луисе. Было это в 1835 году.
Я вкратце опишу названных мною людей. Чарльз Бент был лидером партии, и он управлял меховым бизнесом в форте Бента. Родился он в Сент-Луисе и был братом знаменитого Капитана Бента, кто являлся основоположником теории под названием «Термальные Ворота на путях к Полюсу». В то время ему было около тридцати пяти лет, он был смуглолицым, хорошо сложенным человеком, но склонным к ожирению. Во время моего нахождения с ним, он справедливо поступал с белыми и индейцами, не делая никакого разделения. Все племена, с которыми он имел дело, доверяли ему и уважали его, и его честность защищала всю партию от насильственных действий с их стороны.
Савьер, второй человек в команде после Чарльза Бента, был французским канадцем. Он был на несколько лет младше Бента, и так же честно вел все дела, как и он. Торговцы знали этих двоих, как честных людей, и никогда не предлагали им крепкие алкогольные напитки с целью получения более выгодных сделок с индейцами.
Спайбак был статным и величественным индейцем. Ростом он был полных шесть футов, имел высокий лоб, орлиный нос, злобные черные глаза, и более светлую кожу, чем большинство других индейцев шауни этой партии, которые все как один были крупными и хорошо сложенными мужчинами. Он бегло разговаривал на английском языке, который выучил во время его пребывания в миссионерской школе в Миссури. Как и все индейцы, он имел особую страсть к алкоголю и бродяжничеству, и мы никогда долго не могли удержать его в одном месте. Он был наилучшим стрелком из тех, кого я когда-либо видел.
Индейцы шауни были одеты в штаны и рубашки из оленьих шкур, которые по краям были отделаны бахромой тоже из оленьих шкур. Почти все они знали английский язык, но предпочитали разговаривать на родном шауни. Все они были тихими и мирными в трезвом виде, но под влиянием алкоголя становились просто невыносимыми, и лишь Бент мог их удерживать в границах разумного.
Большинство остальных трапперов были одеты подобно шауни. Все они отличались крайней степенью выносливости, закалившись за три или четыре года промысла, и не чурались любой порученной им тяжелой работы.
Перспектива очень меня обнадеживала. Все мы сидели на хороших верховых лошадях, кроме этого, у нас было сколько-то вьючных мулов и полудюжина повозок, запряженных одной или двумя тягловыми лошадьми. Повозки предназначались для перевозки наших мехов. Они передвигались тяжелой поступью. Перед нами лежали обширные равнины, которые время от времени пересекали полоски леса, мы ехали по проторенной дороге, и я никогда больше не увидел свой дом после того, как покинул Индепенденс. Моей обязанностью в компании была поставка свежего мяса для всех ее членов. Джон Батист, юноша моего возраста, был погонщиком и упаковщиком мулов.
Без каких-либо приключений мы добрались до переправы Пауни-Форк, которая была удалена от Индепенденса миль на пятьсот или шестьсот. Мы пересекли поток, привязали к колышкам наших животных, спокойно поужинали и растянулись в высокой траве, сплошь покрывавшей долину. Я находился в карауле с двух или с половины третьего до утра, когда человек по имени Спенсер сменил меня, шестеро других охранников тоже были сменены. На рассвете, когда весь лагерь спал, я был разбужен криком, топотом лошадиных копыт и треском разрывающихся палаточных веревок, затем две стрелы с характерным звуком воткнулись в ведро с водой около меня. Мы вскочили и похватали наши винтовки. В следующее мгновение мы обнаружили, что три или четыре сотни индейцев племени пауни подползи незамеченными в высокой траве к нашей стоянке, тем самым, застав врасплох караульных, и яростно атаковали нас с целью захвата наших лошадей. Мы не растерялись и ответили дружным огнем из наших винтовок. Вскоре дикари были загнаны на обрывистый берег, и, обнаружив, что мы все хорошо вооружены и что им не удалось обратить наших лошадей и мулов в стампиду, они попрыгали в реку и поплыли к противоположному берегу. Я попал одному краснокожему в спину, когда он выходил из воды, и еще трое из них были убиты. Мы больше были напуганы неожиданным нападением, чем потеряли: один или двое из нас были насквозь пронизаны стрелами. В то время индейских агентств на западе еще не было, и враждебные племена не имели широкий доступ к огнестрельному оружию и боеприпасам, поэтому их основным оружием были лук и стрелы. После этой атаки, никто из нашей партии уже спать не лег.
У меня почти не возникало проблем в снабжении компании свежим мясом, так как в те времена на равнинах бродили огромные стада бизонов, антилоп, оленей и вапити. Проехав еще около ста двадцати пяти миль, около Биг-Кун-Крик мы встретили большую группу индейцев племени саук, численностью около трех сотен человек, и с ними двадцать пять или тридцать американцев. Эти сауки были дружественными, и они гнали около ста пятидесяти бизоньих телят к Миссури, чтобы передать их для выращивания английским покупателям. Этих телят подсунули обычным коровам, чьи телята были убиты, чтобы освободить место для горбатых странников. Кроме этих телят, партию сопровождали молодые серые волки, вапити и антилопы. Мы разбили лагерь, и следующие четыре дня мы все вместе отдыхали: ловили форель в Биг-Кун-Крик, охотились на оленей, а вечерами пили виски, хорошо проводя время. Читатель должен знать, что мужчины, находившиеся в экспедициях подобного типа, не были воздержаны в потреблении алкоголя, подобно морякам, и были такими же охочими до веселья и странствий.
Американцами в этой партии руководил мистер Фитцхуг, и он пригласил сауков в качестве ее охраны. Он предупредил нас, что незадолго до встречи с нами они видели признаки враждебных индейцев, но не смогли определить, к какому племени они принадлежат. Примерно через три дня после расставания с нашими новыми друзьями, мы прибыли в Тайники (Кэши) – удобное место для разбивки лагеря на берегу реки Большой Арканзас. Это название произошло от того, что товары из множества фургонов, поломавшихся в этом районе, были здесь припрятаны до лучших времен. На следующее утро после отъезда из этого места, наше внимание привлек отдаленный столб дыма в песчаных холмах на левом берегу Арканзаса. Мы подозревали, что дым исходит от индейцев, и, возможно, этим сигналом враждебные предупреждали других индейцев о нашем продвижении. Тем не менее, мы не сошли с маршрута, но перемещались медленно, покрывая не более пятнадцати миль в день, и, поскольку я охотился верхом, у меня была уйма времени. Однажды я убил трех бизонов, один из которых был старым быком с жестким мясом, и его туша была брошена после того, как парни сняли с него шкуру. Последний бизон, в которого мне пришлось стрелять в этой поездке, была жирная бизонья корова, которая пересекла наш маршрут перед самым нашим носом во второй половине дня. Я поскакал в ее сторону, после того, как ранил ее из моих пистолетов, а она поплыла на другой берег реки прямо в сторону дыма. Тогда я поехал в тыл каравана за моей винтовкой Хокена, и мужчины смеялись надо мной и говорили, чтобы я дал корове убежать.
«Не пытайся преследовать эту корову», - сказал Бент. - «Она бежит прямиком к дыму, а значит, к индейцам. Ничего хорошего там тебя не ждет».
«Нет. Я получу ее», - ответил я. Меня очень разозлили насмешки некоторых наших парней в мой адрес.
«Дай мне одного вьючного мула», - обратился я к Батисту, - «и у нас будет этот бизон».
«Хорошо», - ответил он.
Затем мы вдвоем переправились на другой берег. Мы удалились приблизительно на три мили от каравана, когда, наконец, догнали корову. Она стояла с явным намерением бороться. Я галопом объехал ее несколько раз, а затем остановился и уложил ее первым же выстрелом. Спрыгнув с моей лошади, я начал разделывать тушу, чтобы отвезти мясо в лагерь, а Батист помогал мне, навьючивая его мула, пока, внезапно, не стемнело, и мы засомневались в том, что сможем добраться до каравана. Однако мы поехали обратно, и очень скоро сбились со следа. Мы не видели тополя, которые росли вдоль реки, кругом была только бесплодная равнина и звезды наверху.
«Джон», - сказал я. - «Погоня за бизоном сбила меня с толку, но я думаю, что вон там – обратная дорога».
«Нет», - ответил Джон. - «Я помню путь, по которому мы пришли».
Сказав это, он сразу поехал в противоположную сторону от той, куда указывал я.
Мы ехали в темноте, иногда останавливаясь и вслушиваясь в надежде, что наши товарищи сигнализируют нам, но наши надежды были тщетны. Мы слышали только отдаленный вой волка. Около десяти часов вечера мы остановились в очередной раз и я сказал, что мы едем не в ту сторону, так как проехали уже около десяти миль. И теперь лучше будет, если мы проведем здесь ночь». Был сентябрь, и нам спалось вполне комфортабельно, если не считать присутствия поблизости нескольких волков, которые с расстояния почуяли запах нашего мяса, и теперь рыскали вокруг нас. Перед тем, как лечь спать, мы развели костер, и зная привычки этих хищников, я бросил в огонь порох, после чего они нас больше не беспокоили. Мы проснулись с восходом солнца, огляделись вокруг, и нас неприятно удивило то, что нигде не было видно тополей, росших по берегам реки, вдоль которой ехал наш караван. Из-за неуместного упрямства Джона и отсутствия опыта, мы удалились в противоположную сторону от реки. Но теперь мы поехали назад по нашим же следам так быстро, как только нам позволял наш груз, и ничто не омрачало наш путь до того момента, как, словно из ниоткуда, возникло стадо бизонов. Через мгновение мы оказались посреди массы несущихся с огромной скоростью животных, очевидно, кем-то напуганных.
«Это сделали охотники или индейцы», - сказал я. После этих моих слов, бизоны, которых было, вероятно, не меньше двух тысяч голов, исчезли, оставив позади себя тучи пыли, и появились индейцы. Они пускали в животных стрелы и кололи их пиками.
«Быстрей скачем в ту маленькую лощину», - сказал я Джону. - «Брось ты это мясо и скачи за мной в лощину, которую мы недавно проехали».
Батисту не нужны были лишние призывы, и мы оба помчались к лощине, надеясь добраться до нее до того, как индейцы нас заметят. Съехав в небольшой овраг, мы оглянулись назад, чтобы посмотреть, находимся ли мы в безопасности, и к своему ужасу увидели, что к оврагу подъезжают девять индейцев. Это оказались команчи.
«У вас всё нормально?», - спросил у нас их рослый предводитель на хорошем английском.
«А у вас, всё нормально», - сказал я ради соблюдения норм приличия, хотя состояние их здоровья в этот момент меня интересовало меньше всего.
«Техасцы?», - был следующий его вопрос, и мне было известно, что команчи ненавидели жителей Техаса.
Я ответил ему: «Нет, мы едем, чтобы установить факторию и торговать с команчами и другими индейцами».
«Значит, дружественные. Лучше езжайте какое-то время с нами. У вас есть табак?», - сказал он.
У меня имелась старая, небольшая глиняная трубка, как и у Батиста. Мы вытряхнули оттуда всё содержимое и отдали его команчам, а они окружили, чтобы сопроводить в их лагерь. Мы долго туда добирались, потратив на это полдня, и наша охрана, которая вначале насчитывала девять человек, теперь выросла в численности до тысячи. Они дали нам немного вареного бизоньего мяса, а затем, после того, как мы подкрепились, нас сопроводили в основное селение племени, где перед нами предстал их вождь по имени Старый Волк. Это был очень крупный и высокий индеец с орлиным носом, высоким лбом и волосами, спадающими до одного его бедра. Они были сплетены в косы и украшены кольцами в дюйм шириной, которые располагались с небольшими промежутками. Такой орнамент был только его привилегией, так как я больше ни у кого из окружающих индейцев не видел колец. В дальнейшем, когда он хотел еще как-то выделиться своим богатым убранством, он вешал на грудь большую, хорошо отполированную, медную пластину, которая блестела на солнце, и он очень ей гордился.
Батист имел бутылку бренди, которая висела на роге его седла, и чтобы сразу завоевать симпатии вождя, я сказал Джону, что лучше будет, если он отдаст бутылку ему. Однако тот с недоверием посмотрел на нее и отказался пить. Тогда я немного отпил, и он при этом пристально смотрел на меня. Затем я снова передал ему бутылку, но он всё ещё сомневался. Тогда Батист взял кубок, налил в него немного бренди и отпил большой глоток. Вождь смотрел на него минут пятнадцать, затем взял бутылку из его рук и осушил всё ее содержимое, до последней капли. Я еще ни разу не видел такого счастливого индейца.
В этот день мы проехали около сорока или пятидесяти миль, и хотя при этом наши захватчики не спускали с нас глаз, они не выказывали никакой злобы по отношению к нам. Вождь Старый Волк был уравновешенным и степенным человеком, кто любил домашнее времяпрепровождение и путешествовал только тогда, когда всё племя трогалось в путь, чтобы посетить ежегодное собрание с дружественными племенами, или, чтобы следовать за бизонами, когда они перемещаются на север или на юг. Он уже был слишком стар для военной жизни. Старший его сын был главным военным предводителем, а младший сын был вторым по рангу в этом отношении. Оба они были женаты на белых девушках по фамилии Браун, которые были захвачены ими в Техасе, около Сан-Антонио. Они были сестрами, и в той же индейской деревне находились два их брата, захваченные в плен одновременно с ними. Одному, по имени Генри, было около двенадцати лет, а младшему Джиму было не больше семи лет. Они были захвачены около четырех лет назад в налете, в котором их отец и два старших брата были убиты. Девушкам теперь было, соответственно, около восемнадцати и двадцати лет. Я много раз пытался поговорить с ними, но они не шли ни на какой контакт со мной. Младший мальчик мог сказать на английском языке только два слова, «да» и «нет», и все они хорошо говорили на индейском языке. Мне было запрещено разговаривать с мальчиками, но, всё же, я выяснил, что раньше они жили около форта Аламо, там, где был убит мексиканцами Дэви Крокетт.
Вскоре после нашего захвата был созван совет, на котором должны была решаться наша с Джоном судьба. Однако решение было отложено до утра, так как Старый Волк перебрал с бренди и заснул прямо на совете. На следующий день пленник Генри, следуя их указанию, сказал нам, что в результате обсуждений было решено, что, поскольку мы не являемся техасцами, и если не попытаемся сбежать, они не станут нас убивать, а дадут спокойно влиться в жизнь их племени. Также он сообщил нам, указывая при этом на три высушенных скальпа, что около трех недель назад три мексиканца, захваченные ими в плен, попытались сбежать. Индейцы бросились за ними в погоню с начальным намерением возвратить их назад, но после продолжительного преследования разозленные воины скальпировали их, так что нам была уготована такая же судьба в подобных обстоятельствах. В искренности Генри можно было не сомневаться, поэтому мы решили, что будет лучше, если мы пока останемся с индейцами, так как было бы безумием без знания страны пытаться достигнуть форта Бента, или идти назад к Миссури.
Джон был очень осторожен. Я ездил с индейцами на охоту, и даже научился ловить форель при помощи индейского костяного крючка, специального предназначенного для рыбной ловли. Но Джон ни разу не покинул лагерь, так как боялся подвергнуться искушению и попытаться сбежать, вследствие чего он мог потерять свой скальп так же, как те мексиканцы.
Наши хозяева недолюбливали Джона, но ко мне относились вполне благосклонно. Команчи были самым сильным из всех племен североамериканских индейцев. Их мужская одежда ненамного отличалась от одежды тех же индейцев шауни, описание которой было уже дано выше: они носили рубашки из оленьей шкуры, достигающие их талии, штаны из оленьей шкуры, которые сзади закрывали только ягодицы, и мокасины из оленьей шкуры. Женщины носили нижнюю юбку из оленьей шкуры, и платье до колен, или штаны как у мужчин, и мокасины из оленьей шкуры. Платье обычно было отделано по краям бахромой, а мокасины были разрисованы разными узорами. Наиболее почтенные из них часто добавляли к их костюму красивое одеяло. Команчи превосходило все остальные племена в искусстве верховой езды, да и вообще, большую часть жизни они проводили верхом. У них была какая-то особенная любовь к лошадям, и думаю, что они достигли совершенства в похищении лошадей в их частых и дерзких налетах, тем самым, пополняя запасы их основного движимого имущества, как это будет описано на следующих страницах.
Прошло около трех месяцев после нашего захвата, когда они собрали военный отряд против пауни, и попросили нас с Джоном присоединиться к нему. Он отказался, а я принял приглашение. Команчи вернули мне мою винтовку Хокена, и мы ступили на тот же маршрут, по которому прибыли в их лагерь. Мы даже миновали место, где я убил бизона и где мы были захвачены. Я видел следы ботинок, а это указывало на то, что наши компаньоны из каравана искали нас и, очевидно, они видели следы индейцев и решили, что мы убиты или захвачены, и поэтому они оставили наши поиски и продолжили путь. Также я установил, что я взял правильное направление перед тем, как индейские охотники схватили нас.
Мои размышления, когда мы проезжали мимо этих знакомых мест, терзали мою душу. Я так внезапно был вырван из круга дружелюбных по отношению ко мне белых мужчин, которые уже стали смотреть на меня, несмотря на мою молодость, как на равноправного участника пушного бизнеса, и теперь я понимал, что лишился хорошей возможности стать богатым меховым дельцом и охотником. Они являлись людьми, занимавшимися серьезным бизнесом, и я собирался доказать им, что тоже подхожу для этого и должен получить долю в прибыли. Теперь мои надежды рассыпались в прах, потому что я понял, что мои бывшие компаньоны считают, что я погиб или попал в плен, и никто не будет меня искать, в том числе и мои родственники.
Наш отряд быстро перемещался к реке Большой Арканзас, и немного ниже Тайников мы застали врасплох группу пауни, численностью около двухсот человек. Они располагались лагерем в роще дикорастущих слив, и настолько были напуганы команчами, что сразу бросились бежать, переплывая на другой берег реки. Я затаил на пауни злобу с момента их атаки на наш караван в этом же месте несколько месяцев назад, и, решив продемонстрировать команчским воинам, что я вовсе не собираюсь оставаться безучастным свидетелем, я выстрелил в одного пауни, который плыл в середине потока, и он вскрикнул и пошел ко дну. Команчи бросились в реку, достали тело, срезали с его головы скальп, а затем решили возвращаться в селение, так как река была слишком полноводной для того, чтобы попытаться преодолеть ее вброд без риска для жизни. Некоторые пауни утонули в попытке бежать вплавь через реку, однако единственный скальп был добыт с головы пауни, который случайно оказался под прицелом моей винтовки.
Когда мы вернулись в селение, Старый Волк помог мне слезть с лошади, обнял меня и сказал, что у меня большое сердце, а Джона маленькое сердце, так как он не хочет идти на войну. Затем была сформирована процессия, и индеец со скальпом пауни на шесте шел впереди, а я за ним, затем шли лидеры, а все остальные воины находились сзади. После этого прохождения, было устроено шумное собрание в сопровождении всеобщего танца. Старый Волк привел его дочь, очень красивую девушку примерно моего возраста, познакомил меня с ней, а затем предложил мне взять ее в жены! Конечно, я был согласен, - как я смог бы отказать ему. Немедленно была устроена свадьба. Дряхлый «священник», чей возраст перевалил за сотню лун, и он ходил, опираясь на тростник, связал нас узами брака. Он провел церемонию бракосочетания, в которой я ничего не понял, затем надел на мой указательный палец кольцо, вырезанное из бизоньего рога, и затем такое же кольцо надел на ее указательный палец. Таким образом, Пятнистый Олененок стала моей женой. Она полюбила меня сразу, и всегда была нежна со мной, и я не сомневаюсь, что она до сих пор хранит мне верность, хотя, я уже довольно долго не видел ее. Все их браки заключаются с согласия вождя, их женщины преданные и послушные, брачные клятвы для всех них священны, и только смерть может разделить их. Мужчины тоже верны их женам, - это общепринятая вещь, - и любое нарушение нравственности карается побоями, а особо безнравственные поступки наказываются отсечением плоти при помощи ножа. Их понятия о чести и достоинстве более продвинутые, чем в цивилизованных обществах.
Спустя три месяца после моей свадьбы, в лагерь были доставлены шесть пленных негров. Они сбежали от их хозяев чероки и находились на пути в Мексику, когда команчи их перехватили. Пятеро из них сидели верхом на лошадях, которые были ничтожными даже для вороньих приманок, и один негр передвигался пешком. Когда их привели в лагерь, они были настолько сильно напуганы, что цвет их лиц превратился из черного в пепельно-бледный! Увидев меня, они дружно закричали: «Ради бога, масса (хозяин)! Не дай им убить нас». Я им пообещал, что никто не причинит им вреда. Эти негры пробудили в Старом Волке огромное любопытство, так какон никогда представителей этой расы. Он подошел ко мне и спросил: «Что это за люди? Почему они такие черные? У них волосы обожженные?»
«Нет, черные», - ответил я ему. - «Волосы не обожженные. Они такие с рождения».
Он не мог в это поверить, и сначала провел пальцами по их лицам, а потом, к ужасу и изумлению несчастных пленников, стал разглядывать их концы. Он также вырвал у одного из них клочок волос, и внимательно его изучил, чтобы выяснить, как такое может быть. Всё племя собралось вокруг, свидетельствуя этому человеческому любопытству, и эта толпа вокруг них, поселила неконтролируемый ужас в умах негров. Когда индейцы подходили к месту действия, старый Джош, лидер негров, крикнул мне: «Теперь они точно убьют нас! Масса, пожалуйста, не дай им это сделать! Горра могущественный! Я боюсь их!».
«Нет», - ответил я. - «Они ничего вам не сделают. Этот старый вождь, величайший генерал из всех, что есть в США, и вы можете положиться на то, что он вам скажет. Я - его зять». Теперь они успокоились.
Через восемь дней, Старый Волк сказал им, что они достаточно долго погостили у команчей, и могут уходить. Он дал каждому из них бизонью шкуру, чтобы спать на ней, много бизоньего мяса, свежих лошадей, и предоставил охрану из восьми индейцев. Моя жена дала старому Джошу пару мокасин, и тот захлебнулся в потоке благодарностей. Казалось, что негры мне больше доверяют, чем их охранникам, но я успокоил их страхи, и они тронулись в путь. Через четыре дня эскорт возвратился, после того как вывел их на основную дорогу в Мексику.
Приблизительно через два месяца после вышеописанных событий, я отправился с военным отрядом команчей, численностью в четыреста воинов, вниз вдоль Рио-Гранде, в место под названием Монклова, расположенное в более чем трехстах милях от нашего лагеря в стране команчей. Мы окружили и атаковали город, насчитывавший около двух тысяч жителей, убили от сорока до пятидесяти мексиканцев и взяли двадцать скальпов. Среди нас присутствовала молодая девушка из нашего племени, которая вела воинов в борьбу. Она была выбрана суеверными воинами из-за ее целомудрия в качестве талисмана, или ангела, который должен сопутствовать везению. Она сидела на быстрой лошади и возглавляла нашу атаку, или, как говорят солдаты, переднюю линию борьбы. Она искусно обращалась с луком и стрелами, и мастерски управляла ее лошадью, и наш успех частично был приписан ее смелости и холодному расчету.
Мы потеряли четырех воинов, и возвращались домой с девятью пленными мексиканскими женщинами и четырнадцатью сотнями захваченных лошадей и мулов, по пути собирая всех домашних животных в этой части страны. На обратном пути, возле реки Нуэсес, мы наткнулись на семнадцатилетнего юношу по имени Натан Мартин. Он искал бежавший скот, и когда увидел нас, то ужасно испугался. Но когда я заговорил с ним на английском, он немного успокоился, и в ответ на мой вопрос сообщил, что он из Сан-Антонио. Я его сразу предупредил, чтобы он не говорил про это команчам, так как они ненавидят техасцев, и если узнают, что он из Техаса, то не пощадят его. Я ему сказал, чтобы он представился им как житель той же области, откуда и я, и чтобы при этом не выказывал ни малейших признаков страха, тогда, вероятно, они могут оставить его в живых, потому что они уважают смелость. Он последовал моему совету, и племя хорошо с ним обращалось, пока он находился в нём.
Произошло это в сотне миль от поля нашего сражения, и сюда были привезены останки четырех погибших воинов, чтобы они обрели покой в собственной стране. Церемония похорон заняла у нас полдня. Мертвые были завернуты в бизоньи шкуры и возложены на помосты на самых высоких деревьях, которые мы смогли здесь найти. Их луки и стрелы были положены рядом с ними, бизонье мясо было помещено под их головами, и, наконец, их лошади были убиты прямо под деревьями. Затем воины упали на колени и, протянув руки к солнцу, которое является их Богом, или Великим Духом, низкими голосами начали посылать ему молитвы, чтобы оно прижало души умерших друзей к его груди и успешно воскресило их в небесных охотничьих угодьях. Это их высшее представление о религиозных вещах. Они верят, что их умерший брат, с его луком и стрелами, сидящий верхом на лошади под деревом, поднимется на солнце, прихватив с собой продукты, оставленные под его головой, которых, как они считают, будет достаточно для его путешествия на небеса, и оказавшись там, он найдет много чего. Пройдут сотни лет, и он вернется в свою страну с тем же луком и стрелами, сидящим верхом на той же лошади! Все их мертвые – мужчины, женщины и дети – после того, как встречаются с их друзьями на солнце и наслаждаются счастливым пребыванием там, через сотни лет возвращаются на землю, и, таким образом, поддерживают численность и могущество племени. Все команчи поклоняются солнцу, утру и вечеру. На восходе солнца мужчины, стоя на их коленях, с их лицами, повернутыми к солнцу, с руками, поднятыми и соединенными, молятся ради здоровья и успеха на охоте. На заходе солнца женщины молятся так же, ради тех же благословений. Это происходило ежедневно, год за годом, и, вероятно, продолжается в этот день.
Когда мы прибыли в наш основной лагерь, вождь, мой шурин, который возглавлял этот военный отряд, сказал остальным мужчинам, что утром они должны собраться в палатке его отца, Старого Волка, чтобы рассказать о походе и предоставить для праздника скальпы и пленных. Наша экспедиция продлилась несколько месяцев, так как по пути мы совершали охотничьи вылазки и грабительские налеты в других направлениях. Наш отчет перед Старым Волком выглядел примерно так: весь военный отряд сидел в круге перед палаткой вождя таким образом, что дверь нее находилась в пределах линии круга. Сам Старый Волк сидел на входе на бизоньей шкуре, и рядом, сбоку от него, сидел его сын, военный вождь. Вначале, на счастье по кругу прошла магическая трубка, а затем, громким голосом, чтобы все четыреста воинов могли услышать, каждый случай, имевший место в экспедиции от ее начала до возвращения домой, был описан военным вождем. Во время этого повествования стояла гробовая тишина. Завершив свой рассказ, он спросил у воинов, правильно ли он изложил события? Этот отчет должен быть очень точным, и если проскальзывает хоть малейшая ошибка, воины корректируют ее.
После того, как церемония была завершена, команчский главный «хирург» сделал три ампутации. Двое из нашего отряда покалечили себе ноги, а одного еще была раздроблена рука. Они были доставлены в основной лагерь с места нашей недавно прошедшей охоты на бизонов. Их привезли на лошадях, которых вели другие люди. Было видно, что им невыносимо больно, но это было ничто по сравнению с варварской ампутацией их конечностей. Старый «хирург», державший в своих руках большой нож для разделки мяса и трость, сделанную из частей металлического обруча для бочки, отрезал им поврежденные конечности и прижег культи раскаленным железом, а затем обвязал их припаркой из измельченной коры какого-то дерева, похожего на дуб или вяз, которую они всегда несут с собой. Объекты этих грубых действий сжимали, каждый, пулю своими зубами, судорожно обнимая одного из индейцев, удерживающих их, и иногда при этом издавали легкие стоны, но, в целом, переносили муки стоически. Со временем они выздоровели.
После завершения хирургических операций, прошел всеобщий праздник скальпа, а затем собрался совет, чтобы решить судьбу пленных. После долгих обсуждение, наконец, было принято решение определить женщин и детей в разные семьи по всему племени. К этому моменту, я находился с индейцами около года.
Вновь приближалась холодная погода, и мы начали готовиться к зиме. Скво ближе к концу осени отправляются в лес собирать желуди и кедровые орехи. Желуди, измельченные в каменных ступах до состояния муки, идут на приготовление каши, которая очень хороша с мясом. Летом они собирают дикую смородину, крыжовник, сливу и вишню, а затем сушат всё это для зимнего использования. У них есть сосуды для кухни и для переноски воды, вылепленные из глины и обожженные в печах женщинами.
После сбора про запас фруктов, ягод и орехов, начинается охота на бизонов, и некоторые скво сопровождают воинов, чтобы помогать упаковывать мясо. Эти животные огромными стадами осенью перемещаются к югу, подгоняемые природным страхом перед глубоким снегом на равнинах. Нашему племени команчей часто сопутствовал успех на охоте, иногда мы убивали тысячу животных за один раз в течение осени. Они выходили вооруженные луками и стрелами, все верхом на их лучших лошадях или мулах. На берегу Красной реки (Ред-Ривер) был крутой обрыв в несколько сотен футов высотой, перед которым простиралась широкая равнина, сплошь покрытая бизонами. Мы окружали их и начинали гнать, и те в панике бежали в сторону реки, затем падая целыми стадами с обрыва. Наши скво помогали нам в снятии шкур, разрезке мяса на полосы и последующей засолке солью, собранной в нескольких природных соляных источниках и отложений в окрестностях, сушке этого методом скручивания – постные полоски вместе с жирными – и складывании этих скрученных полосок в квадратные кипы для упаковки. Они скоблили шкуры острым краем ребра оленя или вапити, и обрабатывали их бизоньими мозгами. Всегда вместе с бизонами с обрыва падало какое-то количество оленей, вапити и антилоп, и с их мясом и шкурами поступали точно так же. Оленьи шкуры выделывали для одежды таким образом, что она даже намокшая не костенела.
Рыбу тоже ловили осенью, а затем солили и сушили для зимнего пользования. С этой целью применялся крючок, сделанный из маленькой кости примерно в дюйм длиной (для форели). На него насаживают кузнечика и бросают на середину. Также они стреляют рыбу стрелами. Я научил их, как можно ловить рыбу сетью, и этот способ им очень понравился. С этой целью мы применяли сшитые вместе бизоньи шкуры, с бесчисленными отверстиями в них. Затем они придумали превосходный веер, и в огромных количествах вытягивали окуней, форелей и других рыб.
Перед самым Рождеством военный отряд из пятисот команчей отправился на юг, в Мексику, где атаковал апачей, дружественных мексиканцам, и те отступили примерно на шестьдесят миль к мексиканской деревне Пасо-дель-Норте. Сколько-то мексиканцев было убито, и после отсутствия в течение трех месяцев, в конце зимы отряд вернулся домой. Он привел четырех или пятерых пленных мексиканских женщин и детей, одну молодую скво апачей и восемьдесят апачских скальпов. Также он пригнал больше тысячи голов мулов и лошадей. Это был великий триумф для всего племени, и они танцевали больше недели. Я не ездил с ними в этот раз, но, судя по тому, что они мне сообщили, они удалились от нашего селения почти на триста миль.
Последние дни холодного сезона мы, разделившись на небольшие охотничьи партии, охотились на бизонов и других животных. Также много времени уделялось спортивным соревнованиям. Среди зимних видов спорта были парная борьба, бег наперегонки, прыжки и скачки на лошадях. На скачках они часто ставят их лошадей, и если проигрывают ставку, то без лишнего ропота выплачивают всё, что положено.
Молодые команчи, в основном парни свыше пятнадцатилетнего возраста, обучаются военному делу забавным способом. Две оленьих или волчьих шкуры сшиваются вместе, и в них делается вырез по форме и размеру человека. Затем это растягивается на кустах – один такой образ на каждой стороне тропы, по которой нужно скакать на лошадях наперегонки.
Мчась на лошадях подобно ветру, эти мальчики отъезжают на триста или четыреста ярдов. Затем дается старт, и они пускают лошадей по тропе на полной скорости, и, минуя цель, молодой воин должен послать в нее стрелу, при этом свешиваясь на бок лошади, держась пяткой за задний выступ его седла. Своей левой рукой, с щитом на ней, которая брошена на лошадиную шею, он выхватывает лук, а стрела находится в правой руке, и он должен послать стрелу точно в цель, при ее прохождении. В таком способе они практикуется в стрельбе с обеих рук. На молодых воинов заключаются пари: кто лучше из них выстрелит. Выпады пиками с обеих рук тренируются таким же способом.
Женщины команчей в зимние месяцы заняты на различных работах. Они готовят, стирают и моют, а также шьют одежду с большим умением. Для шитья они используют иглы, сделанные из шипов или острых костей; нитками у них служат волокна какого-то вида дикого льна, который они колотят, растирают, дают подгнить, а затем скручивают в нити. Хотя сухожилия диких животных они тоже часто использовали. Они были проворными в производстве одежды для самих себя, своих мужей и детей, делая их из шкур, которые сами же выделывали или дубили, часто украшая их цепочками, приобретенными у мексиканцев, или раковинами, найденными в речных поймах. Обычная команчская скво всегда хорошо выглядела, была выносливой, преданной и верной женой.
Их хорошее здоровье и крепкое телосложение могут быть следствием их системы акушерства, которая была очень простой, и в этом они совсем не похожи на наших хрупких американских леди. Когда подходит время родов, скво команчей отправляется в заросли ив или кустарников на берегу потока, и безо всякой помощи со стороны выполняет все необходимые процедуры, затем входит в воду и омывает младенца и саму себя, завертывает детку в волчью или другую шкуру и несет маленького новорожденного в лагерь, подвесив его на своей спине на лямках, которые пропускает над своим лбом или вокруг шеи.
Иногда в бою они использовали приспособление, сделанное из зеркал или из чего-то, напоминающее зеркала, что со стороны выглядело довольно нелепо. Команч брал какую-нибудь вещь, которая блестела на солнце, и закреплял ее на своем щите. Часто при помощи этого он мог ослепить врага, и тот не мог точно прицелиться, и промахивался. Во время грабежей домов людей, живущих на границе, среди их трофеев часто попадались подобные реликты, которые они привозили домой, и они высоко ценились. Когда невезучий траппер или иммигрант попадался им в руки, случалось, что среди их вещей были зеркала с рукояткой, предназначенные для бритья, и часы, покрытые серебром. Так вот, зеркало ценилось выше таких часов из-за его отражающих свойств. Часы обычно разбирали на части, и скво с детьми украшали ими свои уши и носы.
В июне наш вождь сказал мне, что нам предстоит встреча с шайенами и арапахо на ежегодном совместном празднике трех племен. Вскоре мы стали собираться в дорогу: длинные шесты привязывались с каждого бока лошади или мула, а сзади к ним крепился настил (травуа), места на котором хватало для перевозки наших палаток и детей. Женщины навьючивали лошадей и мулов, и несли на себе всё, что не поместилось на настилы. К многочисленным собакам, которые принадлежали женщинам, тоже крепились на время перевозки настилы, как у лошадей и мулов, только поменьше, на которых перевозили весь остальной домашний скарб. Некоторые собаки оставались не загруженными, и они беспокоили других, поэтому было много собачьих свар, и часто женщины принимали в них активное участие. Когда всё было готово, целое племя – двадцать тысяч мужчин, женщин и детей – трогалось в путь. Сегодня их, конечно, значительно меньше. Такой поход требовал тщательной подготовки на случай нападения, но они мало думали об этом, и поэтому были подвержены внезапным налетам и атакам. Они располагали свои лагеря компактно, густо устанавливая палатки вдоль какого-нибудь потока, и старики при этом оставались в центре. Эти старые мужчины и женщины занимались заготовкой дров для всего лагеря и изготовлением луков и стрел для воинов.
Мы прошли около ста двадцати миль, прежде чем достигли места сбора трех племен около реки Большой Арканзас, между фортом Бента и точкой, где река пересекает дорогу Санта-Фе. Джон Батист шел с нами, конечно, и это бы впервые, когда он покинул место старого лагеря после его пленения. В первый день нашего путешествия, он нас развеселил, когда его лошадь сбросила его на землю. Все индейцы презирали его, и давно бы сняли с него скальп, если бы не то обстоятельство, что он был моим товарищем. Джон еще не женился, да он и не требовал к себе внимания со стороны какой-нибудь скво, потому что понимал, что ни одна из них даже не посмотрит в его сторону, так как он был общеизвестным трусом.
Как мы и ожидали, у реки Большой Арканзас мы встретили около двадцати тысяч шайенов и арапахо - два очень дружественных друг другу племени, которые часто смешивались. Это была впечатляющая сцена, когда я пристально глянул на сорок тысяч человек, собранных в этом массовом сборище, с их палатками и животными, густо устилающими пространство, протяженностью в несколько миль.
Примечание (А.К.)
Здесь очень большое преувеличение численности индейских племен.
У нас было много провизии, так как по пути мы каждый день посылали небольшие охотничьи партии, чтобы накопить достаточно запасов для праздника. Любимой едой шайенов и арапахо была собака, кастрированная и откормленная, которую они готовили в закрытых ямах в земле. Дно этих ям было покрыто горящими каменными углями и раскаленными докрасна камнями. Команчи дома не питаются собачатиной, но им приходится это делать на совместном празднике с этими двумя племенами. Я ни разу не пробовал это животное на вкус.
Когда мы прибыли на место, Старый Волк представил меня вождю арапахо, сообщив ему при этом, что я его зять, и что я смелый парень, совершивший убийство пауни и поездку в Мексику. Затем он указал на Джона и сказал, что у него маленькое сердце и что он ни разу не покидал лагерь. Позже Кит Карсон и я часто подшучивали над Джоном Батистом и его маленьким сердцем: впоследствии наша троица много раз подвергалась опасностям на равнинах.
Праздник продолжался десять или пятнадцать дней, и был отмечен лошадиными скачками, бегом наперегонки и игрой в мяч. В этих гонках и играх команчи заключали пари на лошадей против шайенов и арапахо, и почти всегда они выигрывали, поэтому в конце праздника два этих племени стали почти пешими! Но Старый Волк дал им много лошадей на обратную дорогу, поэтому мы расстались с ними с хорошим настроением и пожеланиями наилучших духов.
Игра в мяч велась кривыми палками, и она очень похожа на наш хоккей. Игроки были одеты только в набедренные повязки и мокасины, и игра всегда проходила с воодушевлением, и была для всех прекрасным развлечением. Они выбирали команды и заключали ставки на результат игры в мяч и на бег наперегонки. Мое участие заключалось лишь в том, что я был очень заинтересованным зрителем среди невежественных дикарей, и я получал много удовольствия на этом безобидном фестивале. На восьмой день праздника, я увидел белого человека, который шел к нашей главной палатке вместе с толпой шайенов. «Джон», - сказал я, обращаясь к Батисту, - «они ведут белого человека». Они подошли к Старому Волку, и белый, увидев меня, начал говорить первым, а я переводил его слова вождю. Он сказал, что его зовут Кит Карсон. Он сидел на индейском пони, и был человеком худощавым и невысоким, с длинными волосами, светлым цветом лица и пронизывающим взглядом серых глаз, с синим оттенком. Он мне сразу понравился. Впоследствии, во время нашего продолжительного, двенадцатилетнего знакомства, я обратил внимание на то, что другие мужчины, даже индейцы, впервые увидев его, начинали относиться к нему благосклонно. Я также обнаружил, что он великолепно обращается с его винтовкой и метко стреляет, и что он превосходный наездник, знакомый со многими приемами верховой езды, которые можно узнать, если только пожить достаточно среди индейцев. Он, как и я, мог легко поднять серебряный доллар с земли на полной скорости, верхом на быстром пони. Часто было, что в часы праздности, мы развлекались с ним стрельбой по яблокам, которые один из нас держал воткнутыми в острый конец палки, в два или три дюйма длиной.
Карсон сказал, что он старый друг вождя шайенов, и что он хочет дружить с команчами. Он входил в группу торговцев, которая расположилась лагерем недалеко от форта Бента, и он сказал, что у него есть на продажу много бисера, брелков и других вещей. Старый Волк отнесся к нему с подозрением, он не хотел, чтобы я снова говорил с Карсоном, но я получил шанс, во время его двух или трехчасового пребывания в нашем лагере, сообщить ему, что мы заблудились около Тайников и теперь находимся в плену у индейцев, и добавил, чтобы он узнал что-нибудь о нашей компании в форте. Он ответил мне, что он слышал о пропавших трапперах из каравана, и что нас считают мертвыми или захваченными какими-нибудь индейцами, и что для него является сюрпризом то, что он видит нас живыми и невредимыми. Вскоре Карсон покинул наш лагерь и возвратился в свою компанию трапперов, которая располагалась в лагере на Большом Арканзасе, на расстоянии в 75-100 миль от нас. Прежде чем уйти, он сказал, что Смит «Деревянная Нога», знаменитый траппер, и Шауни Спайбак, один из тех, кто был в моей партии, остаются здесь, в лагере его старого друга, вождя шайенов, чтобы, по возможности, купить кое-какие меха.
В конце праздника, три вождя – команчей, шайенов и арапахо – держали совет, на котором определили маршруты военных и охотничьих отрядов на будущий год, таким образом, чтобы они не вошли в соприкосновение друг с другом, и договорились, что следующий праздник трех племен пройдет в стране команчей. Затем всё наше племя тронулось в обратный путь вниз, вдоль Большого Арканзаса. В устье Пепельного ручья (Аш-Крик), на расстоянии в двести миль от места проведения нашего прошедшего праздника, мы столкнулись с военным отрядом пауни, взяли двадцать три скальпа и всех их лошадей. С этого места мы поднялись вдоль Пепельного ручья, расположились лагерем у его истока, и отсюда время от времени высылали в разные стороны военные отряды. Мы находились в этом лагере около месяца, когда у нас произошло сражение с индейцами сиу, и вновь команчи были победителями. На каждой стороне было около четырехсот воинов, мы потеряли убитыми двадцать одного нашего воина, но взяли около восьмидесяти скальпов, и многие убитые враги были унесены с поля боя их товарищами.
После похорон наших мертвых, мы почти два месяца потратили на танец над скальпами сиу и на лечение наших раненых. После того, как они достаточно поправились, мы большим военным отрядом отправились на расстояние в сто пятьдесят миль к подножью Скалистых гор, где у нас произошло столкновение с индейцами кроу, в котором наши потери были небольшими. Мы оставались в тех местах около месяца, а потом двинулись в сторону нашего дома. Мы перемещались медленно, потому что по пути занимались охотой, добывая мясо, и домой прибыли в ноябре.
После того, как было сделано достаточно припасов на зиму, был организован военный отряд, численностью в пятьсот воинов, для налета в Мексику. Старый Волк попросил меня, чтобы я отправился тоже, но я освободил сам себя от этой обязанности, и попытался уговорить Мартина – нашего молодого пленника – присоединиться к экспедиции. Он согласился, и они дали ему лошадь и винтовку, и после того, магическая трубка прошла полный круг, все они уехали. У меня было ощущение, что Мартин сбежит. Когда воины через два месяца возвратились, они сообщили, что в Керро-Гордо, в пятистах или шестистах милях от нашего лагеря, у них состоялось сражение с мексиканскими войсками, и Мартин поехал вместе с остальными в самое его пекло, но внезапно они его потеряли, и потом его лошадь была обнаружена среди других их лошадей. Они подумали, что он погиб, но через несколько лет я встретил его в округе Лос-Анджелес, Калифорния, где он содержал отель. В этом сражении силы противников были примерно равны, но команчи разбили мексиканцев, и вернулись домой с огромным количеством лошадей, множеством винтовок, боеприпасов к ним и несколькими пленными мексиканцами.
Остаток зимы мы провели в занятиях обычными нашими видами спорта и охоте, а в июне арапахо и шайены прибыли в наше селение на Маленькой Красной реке (Литтл-Ред-Ривер), чтобы провести с нами ежегодный праздник трех племен, согласно прошлогоднему соглашению. На этот раз праздник начался с открытого показа скальпов, взятых племенами за прошедший год, и наше племя имело их больше всех: мы представили больше сотни скальпов, а шайены и арапахо, вместе взятые, около половины от этого числа. Этот праздник и большой карнавал продолжались двадцать дней. На традиционном совете вождей, в самом конце праздника, вождь шайенов посоветовал Старому Волку идти в форт Бента, чтобы торговать с белыми людьми. Тот и сам давно хотел туда пойти. Ему показали некоторые подарки, полученные там, и он сказал, что эти люди не похожи на техасцев – они подобные мне. Старый Волк пообещал прийти в форт Бента в следующем году, когда должен будет состояться праздник в лагере шайенов, а от их лагеря до форта было не более дня пути. В этом году шайены посетовали на невезение в налетах и что из-за этого у них мало лошадей, и Старый Волк подарил им триста голов, сказав при этом, что он знает, где их можно найти намного больше.
В следующем году мы провели в Мексике несколько больших налетов, в течение которых было много сражений, путешествуя при этом всем племенем, и иногда мы выходили из них победителями, а иногда приходилось уносить ноги. В июне мы прибыли на праздник в селение шайенов, и к этому моменту я находился с команчами уже почти четыре года. Старый Волк отправился с вождем шайенов по приглашению, с дружественным визитом, в форт Бента, расположенный примерно в двадцати милях от места проведения праздника. Бент узнал от Кита Карсона, что я и Батист находимся среди команчей, и предложил Старому Волку выкупить нас у него. Тот ответил, что за Джона ему хватит варгана (музыкальный инструмент), но меня он хочет оставить у себя, если только я не против. Он послал воина в наш лагерь с сообщением, что он хочет нас видеть. Когда мы седлали наших лошадей, моя жена с плачем помогала нам готовиться к поездке, и, в конце концов, решила ехать с нами в форт. Всю дорогу туда она говорила мне, что она хочет, чтобы я остался с ней и не оставил их племя.
В форте я встретил Кита Карсона и Смита «Деревянную Ногу», кто получил свое прозвище из-за его деревянной ноги, а также многих мужчин, что были в караване и с которыми четыре года назад я отправился на равнины. Смит«Деревянная Нога» оказался тучным мужчиной с черными глазами и седыми волосами. Он был сильно пьющим человеком, и когда находился под воздействием алкоголя, то постоянно нарывался на драку. Когда он дрался в замкнутом пространстве, его деревянная нога хорошо ему помогала тем, что он ее быстро отстегивал, брал в свои мускулистые руки и наглядно всем демонстрировал, что это – достойное оружие. Однако его любовь к алкоголю свела его в могилу: в 1868 году он умер во время его очередного запоя в округе Кавалерас, Калифорния.
Примечание (А.К.)
Речь об Томасе Смите Длинный Протез. Это был известный первопроходец и "горец". Где-то во второй половине 1820-х годов он сопровождал в качестве скаута экспедицию Александра Ле Грана и был ранен в колено в стычке с индейцами в Новой Мексике. Ногу пришлось ампутировать. Говорили, что он сам ее резал, пока не потерял сознание от боли и потери крови. Всю оставшуюся жизнь использовал при ходьбе протез, за что и получил свое прозвище. Несмотря на это вел активную жизнь. В 1840-х годах был известен тем, что похищал индейских детей и продавал их в мексиканских асьендах. В те же годы сопровождал ютов с их знаменитым вождем Уокарой в их набеге за лошадьми через Сьерру-Неваду в Калифорнию. Затем вместе с Джимом Беквортом сколотил банду конокрадов, ставшую известной по всему Юго-западу. Власти пресекли ее деятельность в конце 1840-х. Впоследствии занимался старательской деятельностью и умер в 1866 году в Сан-Франциско.
Все трапперы были рады нашему с Батистом возвращению из неволи, и, несложно понять, что виски в их ликовании находилось на первом месте. Смит «Деревянная Нога» сразу же показал мне, что можно от него ожидать, если его объединить с виски: мы с Джоном потерялись в счете тостов за наше здоровье. Старый Волк и вождь шайенов тоже за нас очень порадовались, да и вообще, мало кого там оставалось, кто мог бы ходить на твердых ногах.
В полночь прибыл курьер и сообщил, что тысяча воинов окружила форт. Они требовали выдать им их лидеров, опасаясь вероломства; они хотели знать, почему их вожди не возвратились к назначенному сроку? Я вышел к ним и объяснил, что мы находимся среди добрых друзей, но они настойчиво требовали показать им Старого Волка. Тогда он, я и моя жена вышли к ним, и вождь произнес целую речь, суть которой заключалась в том, что он и вождь шайенов находятся среди хороших людей, которые являются друзьями индейцев, и подарки будут даны на следующее утро. Воины были умиротворены этими обещаниями, но, всё же, остались в окрестностях форта.
Утром Бент дал нашему вождю восемь ярдов ситца за Джона Батиста, и немедленно принял его в свое владение. Старый Волк привел много доводов в пользу того, что я не должен оставаться в форте, но, в конце концов, я был выкуплен всего за шесть ярдов красной фланели, фунт табака и унцию бисера. Моя жена, которая сидела и наблюдала за сделкой с нескрываемым страданием на ее лице, по ее завершении горько расплакалась, и высказала намерение пойти со мной, если вождь разрешит, но тот отказал ей, сказав, что он предпочитает видеть ее возле себя, а я могу ее часто навещать, согласно моим собственным обещаниям. Я попытался сгладить неловкость момента тем, что подарил ей на прощанье различный бисер и красное платье, угождая ее индейскому вкусу, но вряд ли примирил ее с предстоящей разлукой.
Затем вместе с лейтенантом я повел Старого Волка на экскурсию по форту. Мы показали ему амбразуры для ружейного огня в стенах, поясняя, тем самым, как форт мог бы противостоять осаде со стороны тысячи индейцев. В конце обхода мы поднялись на бруствер, которым был обнесен с внутренней стороны весь форт, и в каждом его углу находилась шестифунтовая пушка. Старый Волк спросил, как стреляет эта вещь? По моей просьбе ее зарядили холостым зарядом и выстрелили: вождь в изумлении отпрыгнул; моя жена подошла посмотреть, в чём дело, а индейцы, находившиеся снаружи под стенами, ничего не зная о том, что происходит на них, убежали так быстро, как только их ноги могли их нести, думая, вероятно, что Старый Волк умер, и их собственные жизни теперь зависят только от скорости их бегства. Вождь и я поднялись на стену и закричали им, что всё в порядке, и они возвратились, очень удивленные типом оружия, которое было им продемонстрировано.
В полдень началась торговля. Индейцы хотели войти в форт, но Бент впустил только вождей. На заднем дворе он разложил свои товары, а индейцы выставили напоказ их пони, одеяния из бизоньих шкур, а также оленьи и другие шкуры, которые они начали предлагать в обмен на табак, бисер, ситец, фланель, ножи, ложки, варганы и многое другое. В первый день он продал им много виски, и ночью среди них произошло несколько драк, и на следующий день, по моему предложению и с согласия Старого Волка, он остановил торговлю. Индейцы в драке не тратят времени даром на махание кулаками, а сразу пускают в ход ножи и томагавки, и борьба между ними разгорается нешуточная. В первый день торговли, несколько смертей из-за пьянки произошло за пределами форта.
Порядок был восстановлен, и торговля продолжалась в течение восьми дней. Бент получил хороший доход, который должен был превратиться в золото при поступлении в Сент-Луис. Старый Волк каждую ночь оставался в форте, и каждый раз воины приходили в волнение из-за его отсутствия, и требовали, чтобы он показался на стенах, чтобы они могли удостовериться, что он находится в безопасности.
Утром девятого дня вожди сказали Бенту, что они уходят домой и вышлют во все направления охотничьи партии, чтобы собрать еще меха и шкуры, и через два или три месяца возвратятся для новой торговли. Старый Волк ещё добавил, что его товары великолепны, виски отличное, и он доставит к нему наилучших лошадей и мулов, которые его мужчины добудут в предстоящих налетах в Мексике. Бент в ответ предложил за животных хорошую цену, не утруждая себя угрызениями совести в отношении того, как индейцы будут их получать.
Я сообщил Бенту насчет двух американских девушек и их двоих младших братьях, которые находятся среди команчей, и тот предложил Старому Волку приличный выкуп за них, но вождь даже слышать об этом не захотел. Он лишь ответил, что очень рад, что наконец-то избавился от Джона Батиста, кто совсем не приносил никакой пользы, но он даже думать не хочет о разлуке с женами собственных сыновей и с двумя мальчиками Браун, которые стали такими же дикими, деятельными и искусными, как индейцы.
Для меня настал момент расставания с моей женой и моим трехлетним сыном, тоже Пятнистым Олененком, которого она привела в форт в надежде на то, что я поменяю свое решение и останусь с племенем. Она также привела из лагеря с собой прекрасную лошадь, которую я очень ценил. Она отдала ее мне и, взяв в охапку ребенка, после слезливых объятий со мной, с печальными глазами и с диким, скорбным воплем она покинула форт. Позже я узнал, что ее горе было настолько велико, что вскоре у нее случился выкидыш, и она потеряла ее второго ребенка.
Перед отъездом, Старый Волк подарил мне двух мулов, а Джону Батисту дал пони. Ему очень понравилось то обхождение, которое он получил в форте, также ему пришлось по душе разнообразие приготовленных блюд, однако хлеб вызвал в нем отвращение, и он сказал, что из него получился бы хороший дым для дубления оленьей шкуры.
Приблизительно через три месяца после того, как я был выкуплен, старший сын вождя погиб в налете в Мексике, и его жена, старшая из двух американских пленниц, ставшая теперь вдовой, была продана Бенту, и теперь она живет в Сан-Антонио, Техас. Матильда Браун, ее младшая сестра, тоже была продана Бенту, но вождь не отдал ее маленького сына-полукровку. Она оставалась в форте три или четыре дня, а затем заявила, что не может жить среди белых людей и возвратилась в племя, где живет до сих пор, или жила несколько лет тому назад. Два ее младших брата тоже навсегда остались с команчами.