Мой город и мама.

Родилась я в небольшом провинциальном городишке на севере Казахстана. Наш город имел знаменитого тезку, поэтому, когда мне приходилось выезжать за пределы малой Родины, например, на море с родителями, и меня спрашивали: «Откуда ты, девочка?», __ то, услышав «Петропавловск», сразу уточняли: «Камчатский?», что было несколько обидно.
Когда-то, когда я еще училась в школе во втором классе, во время посещения краеведческого музея, его сотрудница рассказала легенду, о русских хитромудрых беглых крестьянах.
Два мужичка с именами Петр и Павел сбежали от помещика и, двигаясь на восток, набрели на степи северного Казахстана. Разыскав бая __ владельца земли друзья обратились к нему с просьбой:

– Хозяин, дай нам, пожалуйста, земли по границам воловьей шкуры.
– Что же вы будете с ней делать? – спросил удивленный бай.
– Жить, – ответили мужики.
– Да разве вы сможете вдвоем поместиться на таком крошечном клочке? – засмеялся хозяин.
– Конечно, сможем, мы на нем дом построим, – уверенно ответили мужики, – Ты только дай, а там сам увидишь.
Глупому баю стало интересно посмотреть, как мужики смогут построить дом на таком маленьком участке земли, и он согласился. А сметливые друзья свернули шкуру пополам, вспороли по середине, а затем покромсали ее на тонюсенькие ремешки, то от центра к краю, то от края к центру, но каждый раз не дорезая до конца.
Когда же они развернули шкуру, то оказалось, что ее границы заняли огромную территорию. Бай страшно удивился, но деваться ему было некуда. Земля стала собственностью хитрых крестьян. Петр и Павел заложили город, который впоследствии назвали Петропавловск.
На самом деле, мой родной городок в то время выглядел серым и скучным. Большую его часть занимали ветхие унылые одноэтажные домики, прятавшиеся за полуразвалившимися заборами.
Мы с моими подружками больше всего любили район «Молодежного поселка». Это было единственное место, где, оглянувшись вокруг, не увидишь ни одного убогого строения.
Конечно, хрущевские пятиэтажки не блистали изысканностью архитектурного стиля, но они воплощали собой новизну и современность в нашем понимании.
Когда же в городе, примерно в начале семидесятых появился первый девятиэтажный дом, детвора со всей округи бегала туда кататься на лифте. Даже такое сомнительное удовольствие, как неспешное перемещение в крошечной кабинке с этажа на этаж, вызывало у детей восторг и упоение.
В конце концов, жители многострадального дома наняли консьержку, которая быстро разогнала любителей катания на лифте.

Мамочка.

Росла я в обычной советской семье, состоящей из папы, мамы, бабушки, меня и моего брата. Вся наша многочисленная компания с успехом размещалась в двух комнатах. И мне даже в голову не приходило, что в некоторых семьях бывает по другому. Что не плохо бы иметь свою территорию, где можно, хоть иногда, уединиться и отдохнуть от общества. Хотя, честно говоря, я особо-то и не уставала.
В одной комнате жили родители, а в другой – я с братом и бабушка.
Мама работала инженером на заводе и обладала очень мягким спокойным характером. Она никогда и ничего не заставляла меня делать по дому, справедливо полагая, что вся эта рутина ждет меня впереди. Мамочка не ругала меня за плохие оценки в школе, если таковые попадались. Она не читала нотаций, не ворчала, и ни за что не наказывала. Если даже мне попадало на собрании от учителей, то стоило мне сказать, что это незаслуженно, что меня не справедливо притесняют и обижают, как моя добрая мамочка вместо того, чтоб воспитывать свое нерадивое чадо, сама начинала меня успокаивать и утешать.
И только два раза в трехлетнем возрасте я удостоилась чести быть выпоротой. Первый раз – за то, что словно моль прогрызала дырки в подоле платья, а другой раз – за то что упала в магазине на пол, требуя приобрести мне игрушку. Эта форма воспитательного процесса возымела действие. Платья оставались целы, и желание получать что-либо с помощью истерики напрочь пропали.


Третью попытку рукоприкладства мама совершила, когда мне исполнилось двенадцать лет. Так как процесс воспитания в нашем доме был довольно демократичным, то мне довольно редко приходилось просить родителей, о чем-либо. Денег мне давали – руль в неделю. Учеба считалась моей личной проблемой. Если я уходила гулять, то должна была только предупредить родителей, поэтому, что бы не рисковать и не дать возможности меня задержать, (мало ли какое у папы сегодня настроение), я, как правило, тихонько выходила за дверь и в узенькую щелочку быстро кричала: «Я пошла.», __ и тут же захлопывала за собой дверь. А там уже, кричите, сколько хотите – меня нет. Формальность соблюдена, родители в известность поставлены.
С мамой вообще никогда никаких проблем на эту тему не возникало. Но однажды, я собралась на улицу, как вдруг мама спрашивает:

-- Ты куда?
-- Гулять. – вот тебе и здрасти, что-то новое
-- Уроки сделала?
-- Нет. – почему это вдруг ее интересует?
-- Никуда не пойдешь! Иди, делай уроки.

Ничего себе, да такого раньше вообще никогда не было… . Что бы мне мамочка что-то запрещала, что это с ней?

-- Мам, да я приду и сделаю.
-- Нет, иди сейчас же!

-- Я так растерялась: «Что случилось с моей доброй, милой мамочкой? Как это, всегда можно, а сегодня нельзя?»

-- Я все равно пойду, – упрямо заявила я, направляясь к двери.
-- Не пойдешь, – ответила мама и закрыла дверь на ключ.

Я развернулась и пошла к себе в комнату. Затем, переждав пару минут, я направилась к окну, в надежде ускользнуть через него, благо мы жили на первом этаже. И не так уж сильно я хотела гулять, но для меня возможность выйти, вдруг стала делом принципа: «Как это так, всегда пускала, а сегодня нет? Все равно пойду гулять!». И когда уже я взобралась на подоконник, мамуля вдруг открыла дверь, увидела меня там, подбежала и сдернула на пол. Я же схватила бабушкин ключ и метнулась к двери. Мама за мной. Мы так и бегали минут десять от окна к двери, и от двери к окну, пока маме не надоело и она не решила меня выпороть за неподчинение.
Решение было ошибочным: ростом я была выше мамы, комплекцией -- крупнее, а дома мы были одни. Мамуля схватила ремень и погналась за мной в великом гневе. Я же забежала в комнаты и мы принялись носиться вокруг стола. Наконец, мне это надоело. Я притормозила, а когда мамуля приблизилась, то просто вырвала у не ремень. Теперь я бегала во круг стола с ремнем в руках, а, когда мы останавливались напротив друг друга, то я, потрясая трофеем язвительно вопрошала:

-- Ну, что выпорола?
-- Отдай ремень.
-- Не отдам! Тигра.

Да, в тот день я маму довела до бешенства, чего не бывало с ней ни до, ни после этого случая.
Наконец, я забежала в кладовку, где села на пол, упершись ногами в стол, а спиной – в дверь, и принялась рыдать, оплакивая свою горькую судьбу. Как же так, мамочку подменили. Она теперь меня не любит, не жалеет и не понимает.
В знак протеста я не хотела покидать кладовку. Уже и мамочка остыла, и уговаривала меня выйти, и Юра вернулся из школы, и хотел попасть в свою мастерскую, и папа пришел с работы, и просил прекратить сидячую забастовку.
Но я упрямо молчала. Когда кто-нибудь из домочадцев предпринимал попытку приоткрыть дверь, то быстро понимал, что она упирается в мою спину и дальнейшие усилия могут мне повредить.
Наконец, все оставили меня в покое. Близилась ночь, а я так и не собиралась покидать своего убежища. Мамочка уже чуть не плакала под дверью, уговаривая меня выйти, но я, обиженная до глубины души, решила остаться там навсегда. Я пропустила и обед, и ужин, и сидела в кладовке злая и голодная.
Около часу ночи меня оставили в покое. Поразмыслив, я накидала на пол старых шуб и курток и улеглась спать.
На утро я все-таки выбралась наружу, но с мамой не разговаривала. Она всячески ко мне подлизывалась, и мне уже ее становилось жалко. К вечеру я сменила гнев на милость, и инцидент себя исчерпал. Больше я с мамочкой не ссорилась, но поругавшись с Юркой, частенько бежала в кладовку и запиралась там.
Мама, не читала мне нотаций, не учила меня, как правильно жить, радовалась моим успехам, огорчалась неудачам, но никогда на меня не давила.
Самое страшное, что я могла услышать от мамы, так это только:

-- Ирочка, ну ты же знаешь, что надо хорошо учиться.
-- Зачем? -- наивно вопрошала я.
-- Эти знания тебе пригодятся в жизни.
-- Как, мне может в жизни пригодиться знание того, что Рим – столица Италии?
-- Это тебе необходимо для общего развития, -- спокойно продолжала убеждать меня мама – вдруг с кем-нибудь в разговоре ты заявишь, что Рим это столица Англии. Что о тебе подумают люди?
-- А для моей будущей работы это же не нужно.
-- Смотря кем, ты будешь работать. Если инженером, то понадобятся знания математики, физики, может быть и химии.
-- Ну, а зачем мне история, география, биология?
-- Будешь иметь плохие оценки, не поступишь в институт.
-- А я буду рабочей, -- совершенно искренне заявила я, зная, что рабочий класс, в нашем социалистическом государстве, всегда в цене и в почете. Я в самом деле не понимала ну зачем мне высшее образование, если рабочие получают зарплату на много больше рядового инженера.
-- Ирочка, – сокрушалась мама, – ты не представляешь, как тяжела доля рабочего. Ну, представь, в мороз и холод, ты по восемь часов в день, будешь класть на стройке кирпичи…
-- А я на завод пойду…

На этом наша бесплодная дискуссия прекратилась. Я не понимала и тогда не могла понять, что это такое стоять всю смену у станка. А через много лет, когда я, бросив институт, оказалась на рабочем месте, когда на протяжении восьми часов повторяла бесконечно шесть однообразных операций, каждая из которых длилась не больше десяти секунд, (взял тетради с транспортера печатной машины, сколотил, поставил в пресс, сжал, затянул ремнем, положил на стеллаж), тогда я вспомнила наш с мамой разговор. Только после этого я поняла, в чем пыталась убедить меня мама.
Она, конечно, знала, что люди не склонны учиться на чужих ошибках, и, поэтому, особо не настаивала, полагая, что рано или поздно жизнь все расставит по местам. Так оно и вышло.

I was born in a small provincial town in the north of Kazakhstan. Our city had a famous namesake, so when I had to travel outside the borders of my small Motherland, for example, to the sea with my parents, and they asked me: “Where are you from, girl?”, -- then, having heard “Petropavlovsk”, they immediately specified: “Kamchatsky? ', which was somewhat embarrassing.
Once, when I was still in school in the second grade, while visiting the museum of local lore, its employee told a legend about Russian cunning fugitive peasants.
Two peasants with the names of Peter and Pavel escaped from the landowner and, moving east, came across the steppes of northern Kazakhstan. Having found bai -- the owner of the land, the friends turned to him with a request:

“Master, please give us land along the borders of an oxhide.
"What are you going to do with her?" asked the surprised bey.
“To live,” the men answered.
- Can you two fit on such a tiny piece of land? the owner laughed.
“Of course we can, we’ll build a house on it,” the peasants answered confidently, “Just give it, and you’ll see for yourself.”
It became interesting to the stupid bai to see how the peasants could build a house on such a small plot of land, and he agreed. And quick-witted friends folded the skin in half, ripped it in the middle, and then shredded it into thin straps, either from the center to the edge, then from the edge to the center, but each time without cutting it to the end.
When they unfolded the skin, it turned out that its borders occupied a vast territory. Bai was terribly surprised, but he had nowhere to go. The land became the property of cunning peasants. Peter and Paul founded the city, which was later named Petropavlovsk.
In fact, my hometown looked drab and boring at the time. Most of it was occupied by dilapidated, dull one-story houses, hiding behind dilapidated fences.
My girlfriends and I loved the Youth Village area the most. It was the only place where, looking around, you will not see a single wretched building.
Of course, Khrushchev's five-story buildings did not shine with the sophistication of the architectural style, but they embodied novelty and modernity in our understanding.
When the first nine-story house appeared in the city, around the beginning of the seventies, children from all over the area ran there to ride the elevator. Even such a dubious pleasure as slowly moving in a tiny booth from floor to floor aroused delight and rapture in children.
In the end, the residents of the long-suffering house hired a concierge, who quickly dispersed the fans of riding the elevator.

Mommy.

I grew up in an ordinary Soviet family, consisting of my father, mother, grandmother, me and my brother. Our entire large company was successfully accommodated in two rooms. And it never occurred to me that in some families it happens differently. That it would not be bad to have your own territory, where you can, at least sometimes, retire and take a break from society. Although, to be honest, I was not particularly tired.
My parents lived in one room, and my brother and I and my grandmother lived in the other.

Mom worked as an engineer at a factory and had a very soft, calm character. She never forced me to do anything around the house, rightly believing that all this routine was waiting for me ahead. Mommy didn't scold me for bad grades in school, if there were any. She did not lecture, did not grumble, and did not punish for anything. Even if I got into a meeting from teachers, then as soon as I said that it was undeserved, that they were oppressing and offending me unfairly, my kind mother, instead of raising her negligent child, began to calm and comfort me herself.
And only twice at the age of three I was honored to be flogged. The first time - for the fact that like a moth gnawed holes in the hem of the dress, and the second time - for falling on the floor in the store, demanding to buy me a toy. This form of educational process had an effect. The dresses remained intact, and the desire to receive something with the help of hysteria completely disappeared.

My mother made the third attempt at assault when I was twelve years old. Since the upbringing process in our house was quite democratic, I rarely had to ask my parents for anything. They gave me money - a steering wheel a week. Studying was considered my personal problem. If I went for a walk, I had only to warn my parents, therefore, in order not to take risks and not give me the opportunity to detain me (you never know what dad’s mood is today), I, as a rule, quietly went out the door and quickly shouted through a narrow crack : "I went.", and immediately slammed the door behind her. And there already, shout as much as you want - I'm not there. The formality was observed, the parents were informed.
My mother never had any issues with this. But one day, I was going outside, when suddenly my mother asks:

-- Where are you going?
-- Walk. - hello to you, something new
-- Have you done your homework?
-- No. Why is she suddenly interested?
-- You won't go anywhere! Go do your homework.

Wow, this has never happened before did not have… . What would my mom forbid something, what is it with her?

-- Mom, yes, I will come and do it.
-- No, go now!

I was so confused: “What happened to my kind, sweet mommy? How is __ always possible, but not today?”

“I’ll go anyway,” I said stubbornly, heading for the door.
n You won’t go, - Mom answered and closed the door with a key.

I turned around and went to my room. Then, after waiting a couple of minutes, I went to the window, hoping to slip through it, since we lived on the first floor. And I didn’t really want to go out so much, but for me the opportunity to go out suddenly became a matter of principle: “How is it, you always let me in, but today you don’t? I'm still going for a walk!" And when I had already climbed onto the windowsill, Mommy suddenly opened the door, saw me there, ran up and pulled me to the floor. I grabbed my grandmother's key and rushed to the door. Mom is behind me. We ran for about ten minutes from window to door, and from door to window, until my mother got tired and she decided to flog me for insubordination.
The decision was erroneous: I was taller than my mother, -- bigger, and at home we were alone. Mommy grabbed the belt and chased after me in great anger. I ran into the rooms and we began to rush around the table. Finally, I got tired of it. I slowed down, and when Mommy approached, I just ripped the belt off. Now I ran around the table with a belt in my hands, and when we stopped opposite each other, I, shaking the trophy, caustically asked:

-- Well, what did you flog?
-- Give back the belt.
-- I won't give up! Tiger.

Yes, that day I drove my mother into a frenzy, which did not happen to her either before or after this incident.
Finally, I ran into the pantry, where I sat on the floor, with my feet on the table and my back against the door, and began to sob, lamenting my bitter fate. How is it that the mother was changed. She doesn't love me now, she doesn't feel sorry for me, and she doesn't understand me.
In protest, I did not want to leave the pantry. Mommy had already cooled down and tried to persuade me to leave, and Yura returned from school and wanted to get into his workshop, and dad came home from work and asked to stop the sit-in.
But I was stubbornly silent. When someone from the household made an attempt to open the door, he quickly realized that it rested on my back and further efforts could harm me.
Finally, everyone left me alone. Night was approaching, and I was not going to leave my shelter. Mommy was almost crying at the door, persuading me to leave, but I, offended to the core, decided to stay there forever. I skipped both lunch and dinner, and sat in the pantry angry and hungry.
They left me alone around midnight. On reflection, I threw old fur coats and jackets on the floor and went to bed.
In the morning, I nevertheless got out, but did not talk to my mother. She sucked up to me in every possible way, and I already felt sorry for her. By evening, I changed my anger to mercy, and the incident had exhausted itself. I didn’t quarrel with my mother anymore, but after quarreling with Yurka, I often ran to the pantry and locked myself there.
Mom, she didn’t lecture me, didn’t teach me how to live correctly, rejoiced at my successes, was upset at my failures, but she never put pressure on me.
The worst thing I could hear from my mother was just:

-- Irochka, well, you know that you have to study well.
-- Why, -- I asked naively.
-- This knowledge will be useful to you in life.
-- How, in my life, knowing that Rome is the capital of Italy can be useful.
-- You need this for your overall development, -- my mother calmly continued to convince me - all of a sudden with someone in a conversation you will declare that Rome is the capital of England. What will people think of you?
-- And for my future work, this is not necessary.
-- It depends on who you will work. If you are an engineer, then you will need knowledge of mathematics, physics, and maybe chemistry.
-- Well, why do I need history, geography, biology?
-- If you have bad grades, you won't go to college.
-- And I will be a worker, __ I declared quite sincerely, knowing that the working class, in our socialist state, is always valued and honored. I really did not understand why I need a higher education if the workers receive a salary much more than an ordinary engineer.
-- Irochka, - mother lamented, - you have no idea how hard the lot of a worker is. Well, imagine, in frost and cold, you will be laying bricks at a construction site for eight hours a day ...
-- And I will go to the factory ...

This ended our fruitless discussion. I did not understand and then could not understand what it was like to stand at the machine for the whole shift. And many years later, when I, having left the institute, found myself at the workplace, when for eight hours I repeated endlessly six monotonous operations, each of which lasted no more than ten seconds, (I took notebooks from the conveyor of the printing machine, knocked together, squeezed it, tightened it with a belt, put it on the rack), then I remembered our conversation with my mother. It was only after that that I realized what my mother was trying to convince me of.
She, of course, knew that people are not inclined to learn from the mistakes of others, and, therefore, did not particularly insist, believing that sooner or later life would put everything in its place. And so it happened.