Некоторым (мне) порой сложно выдерживать близкий контакт с человеком. Я ощущаю это, как будто в моменте сердечную чакру смывают в унитаз, колки мышц закрутили до предела, я вибрирую внутри звенящей пустотой и снаружи обрывками междометий, всплеском предплечий, а уголками губ отбиваю азбуку Морзе. Тахикардия души и тела собирает Олимпийский.
Ясный-красный, в этот максимально неприятный момент Вите надо выйти срочно и любым способом: ссорой, философскими вопросами самой себе «а вдруг это не тот человек, который мне нужен», оценочными суждениями «какой-то ты всё-таки туповатый» или, наоборот, «я невыносима», в дверь, в окно, на хуй.
Какой выход нам нужен на самом деле. А точнее, вход. Вход в контакт с собой.
Для того, чтобы быть в контакте с другим, надо, чтобы двое, внимание, — были. Присутствовали. Оба два. В контакте быть невозможно, когда тебя (одного из) нет, а вместо него практически автономно живут пристройки под другого. Чтобы полюбили, одобрили, приняли. Ведь такой, какой ты есть по базе — хуйня на палке, а не человек. Постарайся уже блять, нормально.
Мемас в том, что принять или полюбить невозможно того, кого нет. Шансы быть полюбленным и так-то невысоки, но хотя бы присутствуют, когда ты есть. Даже такой странненький, видишь окружающий мир в формате vhs, хромаешь на левое предсердие и шутишь с кассирами Магнита (чтобы заслужить их одобрение) как Регина Дубовицкая.
И вот когда ты себя нащупываешь, тогда можешь соприкоснуться на пару ценных секунд с другим. Это реально для меня таинство, волшебство и, возможно, смысл на ближайшие пару лет.
Да, порой сложно выдерживать близкий контакт с очень важным человеком. С собой. Туда я и намерена двигаться, неважно сколько боли и соплей мне ещё придётся закатать в пятилитровые банки, в подростковой надежде, что они там забродят и превратятся в марочное вино.