Парень я уже не молодой и помню, как в моем детстве раньше люди ходили на рынок не столько за товаром, сколько пообщаться: сначала поговори со мной, а потом поторгуемся. А сейчас мы зачастую не знаем, кто живёт рядом с нами, в гости друг к другу не ходим, ну и известная ситуация, которую Рязанов показал в «Иронии судьбы», произойти просто не может.
У себя я работаю за маленьким дёшевым, но ещё хорошо сохранившимся столиком в гостевой, которая выходит на соседний трёхэтажный дом в пятнадцати метрах от меня. На втором - в кухне горит свет. Спиной к окну с серыми прозрачными гардинами сидит лысый человек. Судя по положению его головы, он читает. Часто над ним поднимается дым от сигарет - клубит под серым подвесным абажуром, растворяясь в духоте его темной квартиры. Иногда видно, как человек поднимает чашку. Это, наверное, кофе, потому что навряд ли здесь кто-то пьёт чай. Я никогда не видел, как незнакомец ходит или стоит, либо смотрит в окно. Всё как всегда: он сидит в одном и том же положении спиной ко мне, нагоняя на меня тоску. В комнате бывает темно, либо я снова вижу ту же самую унылую картину.
Сосед мой - больших размеров. Он поглаживает время от времени свою желтоватую лысину, делает затяжку, выпускает дым, порою трясется, кажется, от кашля.. Изо дня в день: в будни, выходные или праздники - все повторяется, напоминая мне чем-то печальную тюрьму... Я боюсь, что если человека однажды не станет, то этого никто не заметит- он один, совершенно один - с газетой, сигаретным дымом, чашкой кофе, абажуром и серыми гардинами.
Разговаривая по телефону, участвуя в часовых конференциях, убеждая или слушая кого-то, отправляя электронные сообщения, работая по двенадцать часов в день, я волей-неволей ещё и ещё раз посматриваю на это окно с серыми тюлевыми занавесками, ищу там в комнате лысого мужчины совершенно напрасно какие-то цвета... Возникает желание купить для него яркую мебель в стиле "китч", заставить его комнату для настроения красными, да розовыми креслами и диванами, чтобы замечать внутри формы, оттенки, свет, яркость. Человек смог бы хотя бы иногда отрываться от газеты, кофе, останавливаться и наблюдать... Окно хочется пробить до пола, чтобы солнце придавало всему сияние. За окнами нужно расстелить ковер из ярко-жёлтого сочного рапса, разлить чудесный безбрежный золотистый океан, где лишь на горизонте маячат островки деревень с треугольными крышами и башенками церквей. Человека хочется развернуть, наконец-то, посадить лицом, придвинув к распахнутому окну, вручить в руки кофе, отрезвить раз и навсегда, обдув сильным ветром, который, рано или поздно, сорвет серые мрачные гардины... А те унесутся в поле и затеряются среди цветущего рапса...
От усталости на минуты впадаю в дремоту, облокотив голову на руки. Осознаю, что первый раз вижу черты лица моего соседа, который - о чудо - выглядывает из окна. С трудом пытаюсь припомнить, кого он мне напоминает, и где я, возможно, видел его, но не получается... А между тем, ищу его улыбки - робкой, на секунду хотя бы, но понимаю, что я сам давно разучился улыбаться, и на моём лице - лишь бессилие, заклееное нервной натянутой миной. Человек, как будто, чувствуя это, упрямо не хочет меня замечать или просто не различает улыбки...
Просыпаюсь от телефонного звонка - стараюсь вести разговор с коллегой, смотря на часы, прикидывая, сколько осталось до девятнадцати. И снова втягивает в работу - в мир сроков, финансов, ресурсов, переговоров, интервью, таблиц, выполнения планов и бесконечных докладов вышестоящим...
Проходят часы, "чашечки кофе" между делом, быстрые неправильные перекусы, дни, выходные, командировки, потом недели и месяцы.
Мои артерии и вены превращаются в быстрые автомобильные трассы и магистрали, заполненные бесчисленными эритроцитами, летящими вперёд не смотря по сторонам, беспардонно "подпирая" сзади более медленных и поторапливая других, недовольно мигая дальним светом и сигналя. Тот, кто не успевает за кислородом, должен остаться в стороне и не мешать быстро течь тревожной крови, не мешать такту. Такт задаёт громадная фабрика сердца, всегда работающая, гудящая, праведная, всепоглощающая, дарующая возможность продолжать это беспощадное бесконечное движение по кругу.
Моя загадка-сосед, занавески на его окне, тот абажур в пустой серой комнате, как символ тотального одиночества, остаются на втором плане...
И только ночами, сжимаясь в клубок в постели, захмелевший от позднего антистрессового вина, прислушиваюсь к стуку моей сердце-фабрики и представляю виды рапсового поля перед распахнутым окном с сидящим лысым человеком, наблюдающим за чем-то важным, тонущим в ароматной зелено-желтой глади... В том коротком сне за письменным столом я тогда так и не смог различить лицо соседа, но зачастую короткими ночами, переворачиваясь с боку на бок, я понимаю, что, скорее всего, это было моё - моё угрюмое худощавое лицо, "вкроенное" в лысую голову моего незнакомца.