На деревню опускался вечер…
Началась настойчивая перекличка, разносящая по всей округе гавкающее многоголосье, передающее последние собачьи новости. Утки где-то уже в последний на сегодня раз что-то сердито наперебой покрякали и потом разом утихли. Неугомонный гусиный гогот протрубил всем своим команду «отбой!» и, кажется, наконец-то тоже заткнулся.
Отскакивая от заборов и соседских стен, из дома Юрки Петрова по деревне понеслась «АBBA», с эхом разнося всем местным весть о том, что сегодня Юрка опять пьёт…
Юрка не был злым или скандальным мужиком, да и не пил он раньше особо много - так, как все - просто в один злосчастный день в его душе и доме взяла да поселилась Беда. Сначала, она унесла в могильную урну Юркину жену Наталью, а потом эта беда усадила Юрку за стол и поставила перед ним бутылку.
Наталья «сгорела» на его глазах и руках, буквально за каких-то несколько месяцев, превратившись из красивой, цветущей бабы в сухую желтую головешку, а потом и вовсе сделавшись пеплом. Оставив Юрку почти один на один с этой бедой. Почти…
У Юрки была старшая дочь Лена, которая училась в одиннадцатом классе, и младший сын Витя, десяти лет. Лена неожиданно, буквально за последний месяц, вымахала до состояния взрослой и красивой женщины, и, помимо подготовки к предстоящим экзаменам, после которых Лена, в той, совсем ещё недавней своей юношеской жизни, — когда они всей семьей, сидя за большим столом, строили планы на её будущее, — собиралась поступать в медицинский институт, теперь, взвалила на свои хрупкие девичьи плечи ещё и дом, и заботу о десятилетнем брате, и заботу о своём несчастном отце…
Постепенно, музыка из открытого Юркиного окна становилась все громче и громче, что означало, что Юрка пьёт все больше и больше, вынуждая своих детей прятаться где-нибудь в доме или, скорей всего, уходить к соседям.
Их ближайшие соседи — баба Маша с дедом Мишей — в последнее время стали все чаще принимать их у себя, и даже отвели им отдельную комнатку, в которой несколько лет назад скоропостижно перестал жить их единственный сын Дмитрий.
Продираясь сквозь непонятный англоязычный текст в исполнении женского вокала со скандинавским акцентом, над крышами деревенских домов, всё отчетливее стал слышаться вой русского мужика. Это Юрка дошёл до той стадии, когда он, сжимая свои, лежащие на столе большие кулаки, уже не видя и не слыша ничего вокруг, задрав голову к потолку, заскулил свою поминальную песню. Значит Лена с Витей уже убежали к соседям, не в силах больше выносить этот папкин запой и запев…
Баба Маша не выдержала и громко хлопнула ладонью по столу:
— Ну, всё! Не могу я больше этого сносить! Сколько ж можно издеваться над собственными детьми! — она подскочила со своего стула, и начала повязывать на голову пёстрый ситцевый платок, покрывающий до этого её плечи.
— Ну, куда тебя несёт?!Хочешь чтоб как в тот раз, опять в милицию его…тьфу, ты, едрить её за ногу…полицию, ага, отволокли?! — стал урезонивать свою старуху дед Миша, который вместе с притихшим Витей разгадывал кроссворды за обеденным столом.
— Щас уж скоро сам угомонится. Сиди кому говорят!
— Баб Маш, может правда не надо, а? — обернулась от умывальника Лена, держа в руке чистую тарелку. — У него там уже меньше чем полбутылки второй оставалось, когда мы уходили. Скоро уже отключиться должен.
— А завтра? — махнув куда-то в сторону головой, уже не могла остановиться баба Маша. — Тоже будем ждать, когда в конец упьётся? Нет, уж, хватит! Да я, Леночек, просто поговорю с ним пойду, ага. Я не буду ругаться, не буду. Ты, дочка, не переживай, хорошо? И ты, Витенька, тоже не думай чего плохого. Я по хорошему с ним поговорю. Попробую. — успокаивающе затараторила баба Маша, глядя на испуганные лица детей. Она облокотилась рукой о стену, и стала вставлять ноги в большие чистые галоши, стоящие у порога. Потопталась немного на месте и толкнула дверь.
Дверь в сени скрипнула, донося оттуда протяжное кошачье мяуканье, потом закрылась, звякнув болтающимся на одном гвозде засовом, и по коридору стали слышны удаляющиеся шаркающие шаги…
Пожилая женщина открыла оббитую дермантином дверь, и из комнаты на неё сразу дыхнуло спёртым воздухом и оглушило громкой музыкой.
Напротив входа на трехстворчатом шкафу грохотали «Аббой» колонки музыкального центра. Посреди квадратной комнаты, в свете двух лампочек, горящих в пятирожковой люстре, стоял большой круглый стол, застеленный клеенкой с крупными красным пионами.
На столе отражала свет люстры почти допитая бутылка дешевой водки. Слева от бутылки пристроилась коряво вспоротая ножом консервная банка, с торчащей из неё ложкой. Наполненный на треть стакан играл гранями справа от бутылки. И ещё буханка чёрного хлеба, с неровно обкусанными краями, кирпичом лежала перед Юркой.
Он сидел спиной к двери на самодельной высокой табуретке, под которой валялась ещё одна пустая бутылка.
Пьяный мужик сгорбился над столом и, упираясь в него локтями, медленно копошился пальцами в своей шевелюре, сжимая, склоненную над крошками голову. Он тяжело сопел носом, так, что это было слышно сквозь громкую музыку, и его широкая спина то раздувалась, как меха гармошки, то опять сдувалась.
— Юрка! — крикнула баба Маша, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Не оглох ты тута ещё, нет?!
Она подошла к громко дышащему Юрке и толкнула его в плечо. Тот резко дернулся, перестал дышать, и совершенно мутным взглядом посмотрел на незваную гостью, туго соображая: кто это и что она здесь делает?
— А-а-а…тётя Маша… пришла вести среди меня… — он тупо уставился на стакан, медленно моргая и облизывая пересохшие губы. — Ну, давай-давай, рассказывай, как они там бороздят просторы…
— Я те дам бороздят…Как не стыдно! — баба Маша подошла к стоящему рядом со шкафом комоду и решительно выдернула из розетки шнур музыкального центра, к которому шли провода от колонок. Тот стоял на краю комода, а посередине облокачивалась на стену большая фотография улыбающейся Наташи, в какой-то нелепой зеленой рамке. Сбоку от рамки стоял полный стакан, накрытый куском засохшего хлеба.
— Ты что! — заорал в наступившей вдруг тишине, кажется, даже немного протрезвевший Юрка. — Это же её любимая песня!
— Юра! Ты перед пропастью бесишься, учти! Уймись, я тебя прошу! Что ж ты делаешь-то, а? Ну, посмотри на себя, на кого ж ты стал похож?! Я ж тебе не чужая, считай. Я ж тебя с малых лет знаю… Ты ж хороший мужик-то, хозяйственный, рукастый… вон какой дом, почитай, один отстроил. Ну, как же тебе не стыдно, а!? Ты о деточках-то своих подумай! Думаешь тебе одному тяжко?… А о Витеньке, вон, ты подумал, а? Каково ему остаться без мамки-то, а?!…
Баба Маша не выдержала, накрыла лицо своими сморщенными ладонями, и молча мелко затрясла головой. И только из горла стал нестись какой-то сдавленный гул, перемежаемый редкими глубокими сглатываниями.
Юрка стал опять часто дышать носом, послышался скрип его зубов, да стало слышно, как на клеенку шмякнулись две тяжёлые капли.
— Тёть Маш, ну ты вот скажи мне… ну, за что, а?... Ну, почему, а, тёть Маш? Она ж ещё такая молодая у меня…была…тёть Маш…
Витька бросил пьяные мокрые глаза на фотокарточку, подбородок его мелко затрясся, а из носа потекли две прозрачные сопли, и стали растекаться по щетине над его верхней губой.
Баба Маша отняла руки от лица и, посмотрев на сидящего на краю табуретки Юрку, как-будто что-то вспомнила:
— А Димочку маво, как прибрал?... А ему ещё и тридцати пяти не было, ведь!… Каково это знаешь, нет?! Не дай бог это никому прознать! Вот где горе-то! Вот где с ума-то соитить можно! — она сжала вдруг губы, и несколько раз раздула ноздри, набирая воздуху в грудь. — И что!? Пережили же как-то с отцом-то... А он же у нас единственный был…Димочка наш…
Баба Маша сильней зажала губу, сорвала со своей седой головы косынку, и, прижав её к лицу, плюхнулась на стоящий у шкафа потертый диван. Потом повернулась к Юрке боком, и кинувшись лицом на скомканную в изголовье подушку, зашлась сдавленным воем…
У стоящего вплотную с диваном шкафа, от всех этих рывков и встрясок, с протяжным скрипом пошла открываться одна створка, пуская гулять по полу и стенам кривой прямоугольник света - отражение горящей люстры…
— Тёть Маш…тёть Маш! — Юрка сопел, треся губами, и выдувая из носа пузыри. — Как же я без неё, тёть Маш?Знаешь, как я её любил?… Я ж все для неё… дом этот…теплицы эти чёртовы…машину эту хренову…кому ж теперь всё это, скажи, тёть Маш?! Мне ж теперь ничего этого не надо, понимаешь ты или нет!?...
Юрка стукнул несколько раз кулаком по своей груди, отдающей в тишине каким-то глухим барабаном, с каждым ударом вырывая из глотки надрывный стон. Потом закинул опять на стол руки, сложил их одна к одной, врыл в это гнездо своё лицо и забил трясущейся грудью о кромку стола, опрокидывая стакан. Тот грохнулся, выливая на клеенку водку и покатился, дребезжа гранями, описывая широкий полукруг.
— Юрочка…сынок, не надо! — растрепанная и заплаканная баба Маша подошла к Юрке и стала гладить его по ходящей ходуном спине. — Не помочь слезами горюшку нашему, не помочь…а о деточках своих тебе подумать надо. Им сейчас тоже лихо. Леночка-то хоть поплачет, бывало, у нас в подушку, а Витенька-то все в себе держит, все в себе… Переживаю я за него очень…
Юрка оторвал помятое лицо от рук, тряхнул головой, попадая рассеянным взглядом то на фотографию жены, то на её платья, показавшиеся в открытой створке шкафа, и заскулил:
— Ты ж не знаешь, тёть Маш, как же она под эту Аббу для меня одного тут танцевала…
Юрка застыл и зажмурил глаза, выдавливая из них слёзы, которые звонко капнули на клеенку в наступившей тишине комнаты…
Где-то за открытым окном опять разбрехались собаки, через несколько дворов кто-то свистнул, потом раздался чей-то весёлый гогот, разносясь эхом по деревне, а неугомонный петух, своим поскудным криком опять начал было доказывать что-то своим наседкам, но потом вдруг оборвался и смолк. Вдалеке, шурша шинами по асфальтовой дороге, протарахтел куда-то спешащий мотор и, постепенно удаляясь, тоже стих…
Деревня стала потихоньку засыпать…
Продолжение следует...
Автор - Юра Деточкин