Я не помнил, как очутился на мосту. Наверное, гулял по городу? Утренний свет сочился сквозь ветхий саван облаков, сырой ветер холодил кожу. Казалось, я впервые в жизни дышал полной грудью, и от затхлого запаха реки кружилась голова. Я почувствовал на себе взгляд и обернулся.
У противоположной ограды моста замерла девушка в легком платье, джинсовой куртке и кедах. Она смотрела на меня со странной смесью удивления, восторга и испуга.
— Привет, — осторожно проговорила девушка. Плечи ее подрагивали — то ли от холода, то ли от волнения. Темные волосы развевались на ветру. Тонкая рука, согнутая у живота, держала красный блокнот.
— Привет. — Я замер, изумленный звуком собственного голоса: он показался мне фальшивым. — Мы знакомы?
— Нет, но... — неуверенно начала девушка, а затем, словно набравшись смелости, выпалила: — Я Нина. А ты...?
В голове всплыло имя, и я, чуть замешкавшись, ответил:
— Марк.
Нина кивнула. Ее бледное лицо дернулось в мимолетной улыбке.
— Рада знакомству, Марк. И давно ты здесь... стоишь?
Я посмотрел на часы. Стрелки показывали 7 часов 7 минут.
— Не помню, — я растерянно улыбнулся, смущенный своей забывчивостью. — Даже не знаю, зачем сюда пришел.
— Наверное, загадать желание? — Нина подошла ближе, и я рассмотрел сухие губы, покрытые трещинками, и серые тени у глаз. — Ты ведь понимаешь, что это за место?
Я огляделся. Мы стояли в центре короткого пешеходного моста, перекинутого на пересечении двух узких каналов в гранитных оковах. Рядом и чуть вдали виднелось еще несколько мостов — я насчитал шесть штук. Деревья и невысокие старинные здания, раскрашенные в пастельные тона, ютились на набережной. За ними возвышался собор с тусклыми куполами.
— Это Семимостье. — Нина не сводила с меня темных глаз. Ее близость дарила тепло и тревогу. — Самое загадочное место города. Здесь из одной точки видно сразу семь мостов. Среди жителей города есть поверье: если на Семимостье загадать желание в семь часов семь минут седьмого числа седьмого месяца, то оно обязательно сбудется.
— И ты загадала?
— Да. — Нина улыбнулась и отвела взгляд.
— Оно сбылось?
Нина рассмеялась, и глаза ее ярко заблестели.
— Похоже на то! — Она убрала блокнот в карман куртки, взяла меня за руку и потащила с моста. — Идем, я покажу тебе город!
***
Казалось, все дни слились в один. Каждое утро я просыпался на матраце в пустой комнате: голые стены, белый потолок, стылый воздух. Я принимал душ и плелся к шкафу в прихожей, где висел нехитрый набор одежды — пара джинсов и несколько черных футболок. «Тебе идет темный цвет», — говорила Нина, и всякий раз, натягивая футболку, я вспоминал ее слова.
Далее завтрак — всегда один и тот же. Я вытаскивал из холодильника миску с молоком, в котором плавали куски сырого мяса, садился за стол и медленно пережевывал жилистые ошметки. Ни о чем не думая, я таращился на стену в коросте облезлых обоев. Когда к горлу подкатывала тошнота, я шел в туалет и выливал остатки молока и мяса в унитаз.
И так — каждое утро: пробуждение, душ, завтрак. Бесконечный цикл, разорвать который могло только одно событие — встреча с Ниной.
Я дышал ради нее. Нина целиком поглотила мое существование, и в какой-то момент я осознал, что только рядом с ней чувствую себя живым. Когда она держала меня за руку, все обретало смысл и ясность.
Ежедневно мы встречались на Семимостье, а затем шли куда глаза глядят. Гуляли по городу – по его паркам, аллеям и дворам. Обнимались. Смеялись. Кормили уток. Встречали закаты на набережных. Но каждый вечер расходились в разные стороны: Нина — к себе домой, а я — в свою холодную конуру. Ночь становилась временем, проведенным впустую — без Нины. Проваливаясь в глухую черноту, я думал лишь о том, как поскорее вновь ее увидеть.
Однажды, когда мы сидели на берегу залива и любовались последними всполохами умирающего солнца, я сказал:
— Не хочу, чтобы заканчивался день. Ты снова уйдешь.
— Завтра уезжает моя сестра. — Нина положила голову мне на плечо. — Ты можешь остаться.
Нина никогда не рассказывала о семье. Я не знал, с кем она живет, и упоминание сестры стало для меня новостью. Но вместе с тем я задумался о другом: а что я помню о своих родных? Есть ли у меня сестра или брат?
Мысль эта, вспыхнув в голове, тут же исчезла, когда Нина прильнула ко мне, зарывшись лицом у груди. Ее прерывистое дыхание обожгло кожу, и по спине заискрило током.
— Ты мой, — прошептала она. — Я нашла тебя и не отпущу.
Я улыбнулся и обнял Нину. В руке она сжимала красный блокнот.
***
Вернувшись домой, первым делом я залез в кладовку, где сгрудились пыльные коробки — должно быть, вся моя прошлая жизнь? Сколько они здесь простояли — сказать я не мог.
Я раскрывал коробки и жадно рассматривал их содержимое. Книги. Книги. Одни только книги: затертые обложки, потрепанные корешки, сладкий запах тлена.
Кьеркегор, Сартр, Камю, Ницше, Хайдеггер... Перед взором пробегали диковинные имена авторов, о которых я ничего не знал. Неужели я когда-то их читал?
Я раскрыл увесистый том с названием «Бытие и время», пролистал — страницы оказались пустыми. Озадаченный, я просмотрел другие книги, с удивлением обнаружив ту же картину: чистые, пожелтевшие листы без единой строчки текста.
Будто это были не книги, а муляжи.
В глубине кладовки пылилась последняя нераспечатанная коробка. Раскрыв ее, я нашел внутри толстый фотоальбом в бархатном переплете. Здесь пряталось прошлое: детство, школьные годы и взрослая жизнь, о которых я ничего не помнил.
Я раскрыл альбом. Пролистал. В горле застрял вязкий ком, руки задрожали.
Прозрачные кармашки, куда обычно вставляют снимки, блестели белизной. Фотоальбом был пуст.
***
На следующий день я отправился к Нине. Адрес она оставила накануне, нацарапав его на листе из блокнота. Нина жила в старом доме на набережной узкой, закованной в камень реки. Крыльцо пряталось в глубине двора, стиснутого со всех сторон грязно-желтыми зданиями. Из мусорного контейнера несло гнилью, и казалось, что спертый воздух застыл здесь навеки, как и серый клочок неба над головой.
Поднявшись на нужный этаж, я постучал в дверь, покрытую облупленной краской. Нина открыла и замахала мне, приглашая внутрь.
— Проходи. Я как раз рассказывала Лизе о тебе!
В захламленной комнате девушка, похожая на Нину, чуть старше ее, собирала чемодан. Я поздоровался, но сестра Нины будто меня не услышала.
— Так как его зовут? — спросила Лиза, даже не взглянув на меня.
— Марк, — хором ответили мы с Ниной.
— Надо же! Я помню, когда ты была маленькой, ты постоянно говорила, что твоего мужа будут звать Марком. Нина и Марк — как ты и хотела!
Нина рассмеялась и обняла сестру.
— Ты не представляешь, как я с ним счастлива! — сказала Нина, не сводя с меня лучистых глаз.
Смущенный, я отвернулся от девушек, и взгляд мой упал на старый шкаф, снизу доверху забитый книгами. Пока сестры щебетали, обсуждая предстоящий отпуск Лизы, я рассматривал надписи на корешках. Имена, которые я уже видел: Хайдеггер, Сартр, Камю, Кьеркегор...
Вжикнула молния: Лиза закрыла чемодан.
— Все, я полетела! — Она поцеловала Нину. — Не скучай. Да, пока не забыла: выкинь из холодильника мясо в молоке, зачем ты его маринуешь? Оно же протухло.
— Новый рецепт, — сконфузилась Нина. — Давай, беги, а то опоздаешь.
Лиза схватила чемодан и потащила его к выходу.
— Счастливого пути, — пожелал я, но Лиза, казалось, не обратила внимания на мои слова.
Нина пошла ее провожать. Из коридора доносились приглушенные голоса — сестры прощались. Наконец, хлопнула дверь, и Нина вернулась в комнату.
Я стоял у стены, рассматривая висевшие на ней фотографии в рамках. В основном это были пейзажи, но на одном из снимков — старом, блеклом — улыбались мужчина и женщина в обнимку с двумя смеющимися девочками.
— Когда погибли родители, мы с Лизой остались одни. — Нина подошла сзади и обняла меня: руки холодным обручем сомкнулись на груди. — У меня не было друзей. Не было отношений. Вдруг я поняла, что одиночество оказалось моим единственным спутником.
Мысль, погребенная в сознании, вскрылась нарывом: а кем были мои родители? Я не мог их вспомнить, как ни старался. Более того, я не понимал, кем был я?
Кто «я»? Как я оказался в этом мире? Откуда это чувство, будто меня просто поместили в действительность?
Голос Нины выдернул меня из замешательства:
— Сестра пыталась с кем-то познакомить, но меня это тяготило. — Нина на секунду запнулась. — Я много читала, но даже самые мудрые книги не давали ответа. Все как будто потеряло смысл. Пока я не нашла тебя.
Я развернулся к Нине. В ее глазах тлела тоска с искрами надежды. Язык скользнул по пересохшим губам, и Нина потянулась ко мне.
Поцелуй был коротким. Нина шумно выдохнула, схватила мою футболку и потянула ее наверх. Я понял, что делать дальше: вслед за футболкой на пол полетела остальная одежда.
Нина в лихорадочной спешке сбросила платье, выскользнула из белья и потащила меня на диван.
Наши губы сомкнулись. Мы не могли оторваться, жадно поглощая друг друга. Одиночество, боль, отчаяние — все сгорало в пламени страсти. Оно очищало и наполняло жизнью.
Но вскоре поцелуй стал отдавать железом и солью. Я отстранился.
Из носа Нины струилась кровь, заливая ей губы. Нина сцепила зуб, закинув голову. Бледная и хрупкая, она выгнулась на диване, сотрясаемая судорогами.
— Нина?! — выкрикнул я — и провалился во тьму.
***
Холодный свет просочился сквозь веки. Ноздри втянули сухой воздух с запахом химикатов, мочи и прелого белья.
Я сидел на стуле в больничной палате. Справа, чуть поодаль, на койке лежала Нина с перебинтованной головой. Ее глаза были закрыты. Лиза и врач стояли рядом. Я попробовал пошевелиться и что-то сказать, но не смог: руки и ноги обмякли, а вместо членораздельной речи из горла вырвался хрип. Лиза и доктор проигнорировали мои потуги привлечь внимание, словно им не было до меня никакого дела. Нина — вот, кто занимал их мысли.
— Она слышит нас? — тихо спросила Лиза.
— Ей сделали укол седативного средства, — ответил врач. — Она спит.
— Я нашла сестру дома. — Лиза отвернулась от кровати и уставилась в мою сторону, но взгляд ее странным образом смотрел сквозь меня, будто на стуле никто не сидел. — Забыла паспорт и вернулась за ним. Нина лежала на полу без сознания, лицо в крови.
— Мы опасались сотрясения, но МРТ выявила более серьезную патологию. — Доктор показал Лизе снимки. — Опухоль мозга.
Лиза как будто сжалась, и ее плечи затряслись от беззвучного плача.
— Нина последние месяцы жаловалась на головные боли, — пробормотала девушка. — Я несколько раз говорила ей сходить к врачу!
— Другие симптомы были? — уточнил доктор. — Потери сознания? Галлюцинации? Прочие странности?
— Вроде нет... — неуверенно начала Лиза, но вдруг внезапная догадка озарила ее лицо, и она выпалила: — Нина замачивала сырое мясо в молоке!
Доктор кивнул с безразличным видом: слова Лизы его не удивили.
— Вкусовые извращения могут быть одним из симптомов.
— Она поправится? — Голос Лизы дрожал от волнения.
— О прогнозе нам лучше поговорить в ординаторской.
Они вышли, и я перевел взгляд на Нину. Ее грудь, укрытая застиранным одеялом, тихо вздымалась, а под сомкнутыми веками беспокойно двигались глазные яблоки. Казалось, прошла вечность. Вдруг я понял, что могу пошевелиться. Медленно и осторожно, словно немощный старец, я поднялся со стула. У его ножки стояла раскрытая сумка Нины, в которой виднелся красный блокнот.
Я раскрыл его и пролистал. Страницы были исписаны аккуратным почерком, который ближе к концу становился все более неразборчивым. Взгляд остановился на записи, украшенной виньетками:
«7 июля. Сегодня в 7:07 я загадаю желание на Семимостье. Будь что будет. Я загадаю его. Моего Марка...»
Руки, сжимавшие блокнот, онемели. Меня словно окатило ледяной водой, и сердце пропустило удар. А билось ли оно вообще все это время?
В голове крутились вопросы и мысли, складывались фрагменты мозаики. Мой аскетичный быт, непрочитанные книги, отсутствие родных, странные предпочтения в еде и люди, которые меня не замечали, — все встало на места и наконец-то обрело смысл.
— Теперь ты знаешь. — Тихий голос Нины вырвал меня из оцепенения.
Повернув голову на подушке, Нина смотрела на меня тусклым взглядом. Ее губы и нос истончились, серая кожа напоминала пергаментную бумагу.
— Значит, меня не существует? — выдавил я. — Ты придумала меня?
Нина слабо улыбнулась, глаза ее затуманились.
— Прости, Марк. Я сама не верила, что такое возможно. Ты — плод моего воображения.
Я встал со стула, прошелся по палате, глянул в окно. Пациенты с родственниками прогуливались по больничному двору, отбрасывая на асфальт длинные тонкие тени: закатное солнце опускалось за крыши домов.
— Это не твое воображение, Нина, — с горечью обронил я. — Это твоя болезнь, а я — ее симптом. Галлюцинация.
— Я знаю. Но разве это что-то меняет?
Я обернулся. Нина смотрела на меня взволнованным взглядом, будто все силы, что еще теплились в ее хилом тельце, сосредоточились в двух гаснущих точках, сокрытых в провалах глазниц.
— Разве изменится моя любовь к тебе? — горячо зашептала Нина. — Разве ты перестанешь желать меня?
Ответ мы оба знали.
Я подошел к Нине, сел на кровать, сжал ее ладонь — сухую, холодную, тонкую.
— Что теперь будет? — хрипло спросил я.
Нина пожала плечами, не сводя с меня глаз.
— Меня ждет выбор. Врачи предложат операцию.
— Но это значит...
Я замолчал, и Нина продолжила за меня:
— Это значит, что если операция будет успешной, то ты навсегда исчезнешь.
Я шумно сглотнул. Отвел взгляд. Моя рука задрожала, и я испугался, что волнение и страх передадутся Нине. Но она спокойно сказала:
— Я не хочу тебя терять, Марк.
— Но тогда ты умрешь! — Отчаяние надломило мой голос.
Улыбка скользнула по лицу Нину.
— Зато вместе с тобой.
Я опустил голову. С каждой секундой молчания вокруг нас сгущался воздух. За стеной в соседней палате кто-то тихо простонал. Из коридора донесся грохот колес по щербатому полу: санитар вез на каталке еще одного узника больницы.
— Ты уже приняла решение? — я нарушил паузу.
Нина выдохнула — и словно вжалась в постель, растворилась в одеяле и подушке.
— Марк, я сильно устала, — прошептала она.
Нина сомкнула веки, соскальзывая в сон, а вместе с ней в темноту провалился и я.
***
Утреннее солнце мерцало сквозь ветхий саван облаков, сырой ветер холодил кожу, и от затхлого запаха реки кружилась голова. Я снова оказался на старом мосту. Почувствовав на себе взгляд, я обернулся.
У противоположной ограды стояла Нина, ветер трепал ее волосы и летнее платье. Лицо, все еще осунувшееся и бледное, светилось изнутри тихим светом, будто исполненное надеждой и радостью при виде меня.
— Привет. — Нина улыбнулась, махнув мне рукой. — И давно ты здесь стоишь?
Я пожал плечами и расплылся в улыбке, безумно счастливый вновь видеть Нину.
— Не знаю, — ответил я. — Просто жду тебя.
— Я вернулась. Выписалась из больницы.
Нина подошла ближе и взяла мою ладонь. Приблизила лицо: круги под глазами, сухие губы, дрожащий подбородок.
— Ты сделала выбор? — зачем-то спросил я, хотя знал ответ наперед.
Нина меня поцеловала. Обнимая ее, я не хотел думать о том, сколько времени нам отведено на тонкой грани бытия. В голове звенела одна простая мысль: последние дни я проведу вместе с Ниной.
Если вам понравилась история, то ставьте лайки и подписывайтесь на канал :)
Еще больше Необычных Историй Норди читайте на ЛитРес, AuthorToday и Литмаркет.
Больше новостей — в группе Норди Вконтакте.