Начало здесь.
Дочка стала защищать своего гения:
- Стас хороший художник. Вы просто не понимаете. У художников всегда так. Вот продаст картину и будут деньги.
- Да не уж - то кто её купит? Кому такая баба криворотая нужна? Ребятишки в садике и то лучше рисуют.
Даша из комнаты журнал вынесла, показывает ей:
- Вот, смотри, эту картину за пять миллионов в валюте продали.
- Ты уж нас совсем за дураков не держи. И мы в школе учились. И не совсем из ума выжили. Знаю, что это художник знаменитый, только фамилию забыла. Твой - то кому нужен будет? Пусть начинает работу искать. Раз семью завёл так пора о жене и ребенке думать. А рисовать зимой будет. Зимой работы мало вот пусть хоть криворотых, хоть кособоких малюет.
Пока мать дочку наставляла тесть зятя к работе приучал. Им как раз дрова привезли да хорошо уже в распиле. Только переколоть и в поленницу сложить. Вот Павел решил обучение начать с раскола дров. Сразу предупредил недоумка, что это тебе не тяпка, уж коли промахнешься то и без ноги можешь остаться. Раз пять показал. Потом тонкое полешко поставил и топор протягивает:
- Пробуй!
Стас топор в руках повертел, в сторонку отставил.
- Не могу, - говорит, - мне такой работой заниматься нельзя. Руки кисть чувствовать не будут.
Павел в сердцах чуть не половину машины дров переколол за вечер. Все зло унять пытался. Так и пошло. Волохают родители, а зять только по пленэрам ходит да ложкой из чашки мечет. За столом ему ничего не мешает кисть чувствовать.
Тут время родов подошло. Как - то среди ночи услышали, что молодые суетятся, Дашка постанывает. Соскочили и к ней:
- Что, доченька, плохо?
- Живот сильно болит. И спину тянет.
Послали Стаса к соседу с которым заранее договорённость была дочку в больницу везти. Сосед уже минут через пятнадцать подъехал. Погрузилась, отправились в районный роддом. Дашу увели, а они до утра в приёмном покое маялись в ожидании. Только около восьми утра вышла фельдшерица и сказала:
- Мальчик! Три шестьсот пятьдесят и пятьдесят один сантиметр ростом.
Ребёнок просто чудесный, глазки у него какие - то особенные.
- Какие особенные? - переполошились они.
- Хорошие глазки. Только родился, а смотрит как взрослый. Первый раз такое вижу.
Они на радостях обниматься начали. С двух сторон обцеловали зятя. В эту минуту все готовы ему простить были, да и простили все. Чего уж тут сделаешь? Ну неумеха, так понять можно, городской есть городской. Хочет рисовать пусть рисует. Счастье такое - внук у них, ещё один человечек от их корней на Земле жить будет. Павел на радостях дня два гулял, внука обмывал. Да деревня есть деревня. Тут ведь как? Коли в селе жить хорошо хочешь тогда надо с утра до вечера вертеться как белка в колесе. Опять закрутились в работе. И пошло так: Дашутка сыночка растит, мать с отцом хозяйство ведут, а зять все свои картинки несуразные ляпает. Только прижился, прикормился, так и жил бы как человек. Нет, у него все больше гонору и претензий. Ему, оказывается, вдруг личная мастерская понадобилась. Тут ему все помехой стали. Ночью ребёнок плачет, а у него потом творческий потенциал теряется. То фельдшерица сказала, что ребёнку вредно дышать красками и прочими прибамбасами которые к ним прилагаются и очень не советует при ребенке этим заниматься. То свету мало и по этой причине картины у него получаются не совсем такие, как надо. Чуть не каждый день Дарье выговаривает, во всех бедах её обвиняет. Покрикивать на неё начал, скандалы закатывать. Дочка плачет, у неё от переживаний молоко пропало. Надоело это Павлу слышать и видеть. Сорвался зять очередной раз, начал Дарье мозг выносить за плач ребёнка не в то время, когда ему нужно, а не ребёнку приспичило. В комнату к ним зашёл, шмотки зятевы в рюкзак покидал, за шкирку его к порогу подвёл и дверь открыл:
- Порог видишь? И чтоб больше его не переступал.
Дочка поплакала да успокоилась. Стали жить без гения, зато спокойно. Старики во внуке души не чаят. Только и счастья у них: вот улыбнулся, вот садиться пытается, вот на ножки начинает вставать.
Максимка уже бегает уверенно, в игрушки играет, мультики по телевизору смотрит и видно, что все понимает, а не говорит. Стали беспокоиться. По врачам повезли. Его и так, и так крутили. Все как один уверяют, что все нормально. Слышит хорошо. Он не то, чтоб уж совсем ни звука, а очень мало. Как дети малые лепетать начинают? Как кошечка мяукает? Как собачка лает? У него спрашивают, а Максимка глазищами на пол лица уставится на тебя, потом за руку возьмёт и к кошке подведёт. Хочешь, мол, узнать как кошечка говорит вот у неё и спроси.
Дарья ему и песни поёт, и стихи читает, и сказки рассказывает. Потом спрашивает: где колобок, где лисичка? Все покажет, но молча. И ещё одна странность. Как карандаши увидит аж трясётся. Уже в садик его отдали, думали там с ребятишками разговорится. Заговорил, но все больше молча играет и чаще в одиночку. А рисовать мог хоть день и ночь. И так у него все получалось просто не верилось что ребёнок рисовал. Видно отцовы гены сработали. Так до школы и проходил в садик ни разу на утреннике стишок не прочитал. Столько разговоров по селу ходило, что внук у Мельниковых ненормальный. Ведь на чужой роток не накинешь платок. У других пусть и дурнее, да стрекочут как сороки. А их все молчком. Только глазами так посмотрит аж взрослые торопеют от его взгляда. Теперь Настя Худоногова уже другую байку рассказывает, что, мол, у Мельниковых мальчишка глазливый и только беды приносит. Стали ещё одну странность замечать. Рисунки у него все вроде как не о земной жизни, а как будто на другой планете живёт. Как пацаны рисуют? У них там домики, машинки. Ну, в крайнем случае, солдаты с автоматами бегают. У Максимки все сплошь космические корабли, инопланетяне, города каких на земле нет. В школе проблемы только возросли. Учился хорошо. Пока письменные работы у него одни пятёрки. Как к доске отвечать вызовут - ну просто беда. Или молчит, или каждое слово из него как клещами тянут. Учителя уже на хитрость пошли. Стали все чаще его письменно опрашивать. В школе тоже, как и в садике, все больше особняком. У ребятни - как? Если чуть не такой, то обязательно найдётся пара умников кому он мешать жить будет. Вот привязались к нему пацаны во главе с младшим Худоноговым - Гришкой. Прозвище ему придумали "Чудик". Дразнят, могут на уроке гадость сделать, а как - то побить хотели. Идёт Максимка домой, за ним ватага во главе с Гришкой. Снегом в него кидают, обзывают и бесит их, что он им не отвечает. Решили догнать и побить как следует, а он резко повернулся и к ним навстречу пошёл. Не ожидали этого пацаны, попятились и один из них нечаянно Гришку толкнул. Как уж так получилось, но больно неудачно упал Гришка. Заорал благим матом:
- Ой, рука, рука! Мама! Ой, больно, больно...
Пацаны его сначала поднять хотели, да бросили и убежали.
Максимка ему подняться помог, до ближайшей скамейки довёл, усадил. Потом стал стучать в ворота. Настойчиво стучал пока тётя Лида не вышла.
- Чего тебе?
Максимка молча на Гришку показал и ушел. Пришлось тётке задиру к себе забирать. Наказала ему сидеть спокойно и за матерью Гришкиной побежала. Ту пока найдёшь пол села обежать надо, но все таки привела. Мать в первую очередь пацану подзатыльник отвесила, а уж потом за расспросы взялась. Да не много услышала, а только:
- А мы его, а он нас...
Всю вину на Максимку сваливает. По его рассказу выходило, что шли они по улице, чисто ангелы, гурьбой за Максимкой. И вот даже совсем его трогать не хотели, а он как обернётся, как взглянет и сразу сглазил. Теперь болит у Гришки рука прямо мочи нет. Тётка Лида усмехнулась:
- Вот чисто мамкино отродье, слова не скажет чтоб не сбрехать. Всё я видала как вы его "не трогали". Сглазил, как же.
Настя как услышала, что её брехушей назвали вместо спасибо орать начала.
- Потом выскажешься, - отмахнулась от неё тётя Лида, - ты вон ребёнка в больницу веди. Рука уже пухнуть начала.
Настя по дороге в больницу и там тоже всем рассказывала как этот ненормальный Мельниковский "Чудик" её ребёнка ни за что, ни про что сглазил.
Продолжение следует.