Как все и не как все⁠⁠

По утрам Хвун частенько купал в молоке печень. Он выблёвывал её и полоскал в синем пятилитровом тазике с молоком, которое и выпивал, заедая кусками чёрного хлеба и печенью же, посоленной и мелко нарезанной. Такой завтрак весьма бодрил Хвуна. Позавтракав, он, если был выходной, брал бидон предварительно застуженного в погребе кисло-сладкого кваса и уходил в поле, поросшее вереском и васильком столь густо, что казалось, словно разлилось лилово-синее кружевное море. К обеду возвращался. Что делал в поле Хвун в выходной день - неизвестно. Об этом он никому не говорил.

Ополоснувшись в реке, Хвун спускался в погреб за бутылью самогона и шёл к старому Кулимангу. К тому времени у Кулиманга обычно собиралась свойская компашка. Приносили с собой что могли: огурцов или помидоров в мешковине; пару горстей хрустящего сочного белого лука; яиц варёных и пирогов разных, пачкающих оберточную бумагу растопленым маслом; зелени, редиски или вишни с мёдом; колбас и сала домашних, хлеба. Ну и самогона, конечно. Куда закуски-то столько без него? И до глубокой ночи в “песок и гольцы” режутся. Как стемнеет, в дом зайдут и в электрическом свете режутся.

“Песок и гольцы” - игра такая карточная, азартная очень, которую в этой деревне и изобрели. Больше в неё нигде не играют. Иненай Горшкозадый и изобрёл, прадед Хвунов. Иненай не только “Песок и гольцы” выдумал, а много чего, да всё позабылось, кроме этой карточной игры да водной забавы “Береги свой хой”.

Перед каждой партией по сто грамм тяпнут, закусят, покурят, наговорятся, потом ещё по трети накатят, снова закурят и начинают. Для пущего интересу на кон мелочугу кинут, рублей по тридцать, а человеков-то в среднем с дюжину собиралось, банк такой, что и присмотреться можно. А ежели подряд раза три выиграл, то совсем хорошо и дальше играть хорош, чаво судьбу дразнить? Играют в “Песок и гольцы” тремя колодами по 36 карт. Иненай был мистически настроенным сельским жителем и суеверно придерживался числа “три”. В “Береги свой хой” тоже необходимо трое как минимум, иначе интересу никакого.

При особенно смешной шутке, остроумном выражении или метком словечке, коих за вечер хватало - один плюнет, другой на зуб подхватит, третий языком собьёт - хохот если и стихал, то ненадолго. Но гробовое воцарялось молчание, ежели выпадал напряженный финал, в который выходило двое наиболее удачливых игроков, и только от их смекалки и карт зависело, чья будет победа. А когда проигравший тасовал колоду, некоторое время обсуждали, при каких действиях мог быть тот или иной исход партии.

Далеко за полночь все шли по домам. Хвун тоже шёл домой. У него был такой же дом, как и у всех. С таким же погребом, как и у всех. Те же запасы продовольствия и самогона как и у всех. Но по выходным он не как все уходил в поле, поросшее вереском и васильками, и пропадал там по несколько часов. Может кто и любопытствовал, чем там таким таинственным занимается Хвун, но нарочно за ним никто не следил и на эту тему не выпрашивал. Надо будет, сам скажет, чего в душу лезть? А следить, так он никому ничего плохого не желал и злых поступков не совершал, так что и следить за ним нечего.

Из сборника Стразла "Миразмы о Стразле".