Катарина вытащила сосок изо рта дочери, та нахмурила тёмные бровки и сердито зачмокала, впитывая последние капельки материнского молока. Катарина легко коснулась губами щеки младенца, ощутив прилив нежности и покоя от сонного посапывания такого родного комочка, от её непередаваемого младенческого молочного запаха.
Легко поднявшись, Катарина откинула одеяло и положила ребёнка поближе к спящей матери. Та тут же проснулась, заботливо укрыла внучку одеялом, притянув её поближе к себе. С другой стороны заворочалась во сне младшая дочь Маля, тоже придвигаясь ближе к тёплому боку матери.
Катарина потянулась всем своим гибким молодым телом, измождённой она не выглядела, несмотря на постоянное недоедание.
Она взглянула в окно, на небе вовсю светил месяц, и на полу лежали тёмные кресты от переплётов окон.
- Вот уж совсем ты, месяц, некстати! И почему я эти кресты раньше не замечала? – мелькнула мысль. – Зловещие какие, о майн Гот!
Тревожное предчувствие сжало душу. Катарина торопливо опустилась на скамью, молитвенно сложила ладони перед грудью, и зашептала слова молитвы, мысленно повторяя их за пастором, стараясь не ошибиться ни в одном слове.
«О, майн Гот! Тебе вверяю свою душу и тело, и растворяюсь в тебе. Будь милосерден ко мне и моим родным. Дай мне сил сделать положеное мне, дай здоровья матушке Кристине, сестрёнке Амалии, доченьке Анечке. Спаси и сохрани моего любимого Соломона. Буду вечно на тебя уповать, аминь.»
Катарина, стараясь не шуметь, принялась одеваться. Когда она уже взялась за дверной засов, мать подняла голову.
- Будь осторожна, доченька моя, - одними губами прошептала она.
- Не волнуйся, мути, мамочка, всё будет хорошо, - вопреки предчувствию уверила Катарина. - Скоро хлеб принесу. Не переживай. Спи.
На крыльце она немного постояла, прислушиваясь к морозной тишине. В деревне было тихо. Не лаяли даже собаки, их съели уже в самом начале зимы. Коров доели прошлой зимой 1920 года, во всей деревне осталась две козы, и охраняли их почище злата и серебра. Коза это жизнь целой семьи. Одна из коз была у соседей, родителей Соломона. Держали её в избе, чтобы суметь защитить от лихих людей.
Катарина перелезла через невысокий забор, разделявший дворы, и легко постучала в тёмное окно. С той стороны показалась неясная тень, махнула рукой в сторону крыльца. Катарина торопливо подбежала к открывшейся двери.
В проёме стояла тёмная фигура в накинутой шали, мать её любимого Соломона.
- Чего припозднилась? – сердито прошептала она, - Соломончик там заждался, голодный, холодный. Поторопись! – приказала она, передавая свёрток с едой, завязанный в тёмную тряпку и обмотанный бечёвкой.
Затем, видя, что Катарина медлит, откуда-то из-за спины вытащила горбушку хлеба, и, сурово поджав тонкие губы, сунула её в руки Катарине, хмуро пробормотав: - Неси своим, да Аннушку береги, смотри мне.
Дверь захлопнулась.
- Вот жадоба старая, могла бы внучке хоть разок стакан молока передать, - про себя ругнулась Катарина.
Она на секунду задумалась: может сразу к Соломону бежать? но горбушка так манила своим запахом, а желудок предательски урчал, что Катарина решила от соблазна лучше оставить хлеб дома. Она перелезла в свой двор, бесшумно открыла дверь и, передав хлеб в руки матери, повернула в сторону огородов, не забыв захватить на всякий случай палку от волков.
Всё это время за окном соседнего дома маячило светлое пятно, мать Соломона провожала Катарину тяжёлым взглядом.
Катарина чувствовала эти волны ненависти, исходящие из соседнего дома, с того самого момента, как мать узнала, что её любимый Соломон спутался с соседской бесприданницей. В семье Катарины не было мужчин, жили они втроём с матушкой и младшей сестрёнкой на то, что давал им сад и огород. Зимой матушка пряла, вязала, тем и жили, что Бог пошлёт, да люди добрые заплатят.
В ту осень Катарине исполнилось 16, была она крепкой и сильной , и мать упросила богатых соседей взять её конюхом, вернее скотником, ухаживать за многочисленной соседской живностью.
Скотины у соседей было много: три лошади, пять коров, телята, полтора десятка овец, ну и прочей мелкой живности без счёту. Работы хватало на всех домочадцев, мать доила коров и коз, Соломон с отцом ухаживали за скотиной. Катарина работала за троих, ворочала сено наравне с мужиками. Вставала затемно, задавала корм скотине, с рассветом водила лошадей и коров на Волгу на водопой, чистила сараи, вывозила навоз на огород.
Домой являлась затемно, уставшая, но довольная. Соседи расплачивались продуктами, в ту зиму жилось им с матушкой не в пример лучше прежнего. На хорошей еде Катарина расцвела, налилась, из под платка косища в руку толщиной по спине мотается, румянец во всю щёку. Всё чаще стала замечать Катарина, что Соломон на неё по особому поглядывает, старается поближе к ней держаться, самую тяжёлую работу за неё делает.
Дело молодое, сначала в переглядки играли, потом уже и до серьёзных игрищ дошло. Не устояла Катарина, матушка её ничего не замечала, радовалась, что дочь выросла, кормит всю семью. Соседка, мать Соломона, может о чём-то и догадывалась, но до поры до времени не перечила. Всё её устраивало, видимо: сын дома, скотина обихожена, да и платила она Катарине самую малость, другому работнику пришлось бы больше отдавать.
Дурное дело нехитрое, так в деревне говорят, понесла Катарина. Как водится, скрывала, сколько могла, пока живот на нос не полез. Поэтому и работала до самой последней минуточки, когда боль невмоготу терпеть стало, залезла в ясли, перевалилась через доски, да поглубже в сено зарылась. Так и получилось, что первый крик младенца услышали коровы, овцы да лошади. Отлежалась Катарина, грудь младенцу дала, в юбку нижнюю завернула, да подалась восвояси.
А дома матушка била её и скалкой и мокрым полотенцем, да ничего не поделаешь уже, девичью честь не воротишь. Отвела душу матушка, попробовала положение исправить, собралась и пошла к соседям. Вернулась темнее тучи, не захотели богатые соседи породниться с бесприданницей. И Соломон промолчал, не посмел выйти из-под родительской воли.
А сейчас всё изменилось, теперь она нужна им, Соломон прячется в дальнем урочище за Волгой то ли от красных, то ли от белых, а Катарина ему продукты носит. Опасно, конечно, и волки могут встретиться, да и лихие люди. Но Катарина не боится, ради Соломона на всё готова. Не держит она обиду на Соломона, по прежнему любит его, и он её любит, майн либкхен!
Катарина стряхнула с себя воспоминания, ещё раз прислушалась и, ничего не услышав, заторопилась по тропинке в сторону Волги. Быстрее бы пройти открытое пространство, она тут как на ладони при мертвенном лунном свете. Вот спустится с высокого берега к воде, да побежит по льду, она быстрая, ловкая. Уже через полчаса будет у Соломона. Представив жаркие объятия любимого, Катарина счастливо улыбнулась.
И именно в этот момент боковым зрением уловила какое-то движение, резко повернулась и обомлела, из-за сараев вслед за ней по тропинке бесшумно как в ночном кошмаре двигались две тени. Вот оно, предчувствие! В деревню путь ей уже отрезан, значит, только туда, к Соломону, он защитит. Катарина рванулась вперёд. Она летела как птица, ещё быстрее вперёд летела её душа.
Сзади сильнее забухали сапогами преследователи, но она уже с разбегу кинулась кубарем с берега Волги. Часть склона она проскользила на боку, не замечая камней, кустов и снега, набившихся в телогрейку. Напоследок перекувыркнувшись через голову, она довольно удачно вскочила на ноги и побежала по льду. Сзади опять забухало, преследователи не отставали. Оглядываться она боялась, суеверно надеясь, что если не видишь опасности, то её и как бы нет, как бывает во сне.
И тут вдруг что-то произошло, лёд Волги встал на дыбы и хлёстко ударил её по лицу.
Катарина медленно открыла глаза и удивилась: почему это лёд такого красного цвета? почему она бежит, а перед глазами только красный лёд? Катарина попыталась поднять голову, но в голове вдруг что-то оглушительно лопнуло, и серые снеговые горы закружились в свирепом танце вокруг неё.
Катарина закричала или ей показалось, что закричала: - Мама, мамочка моя, спаси.
И последним дуновением сознания: - Доченька… Аннушка… как же так…
Чужие руки перевернули тело, грубо разодрали телогрейку, нашарили узелок с едой. Довольно переглянувшись, двое, не сговариваясь, как бывало уже не раз, подхватили обмякшее тело за плечи и потащили к проруби. Глаза Катарины открыты, казалось, она внимательно всматривается в тёмное небо, из глубины которого на них медленно опускаются и не тают снежинки.
Через минуту Волга приняла её в свои ледяные объятия, но Катарине уже было всё равно. И только начавшаяся метель долго ещё разносила средь берегов последнее дыхание: Дооо- чень-кааа… Ааан-нууш-кааа…
В России начинался голодный двадцатый год.
Это всё, что я знаю о судьбе моей бабушки. Царствие небесное невинной её душе.