Эта история приключилась с дочерью моего давнийшего приятеля и коллеги по средмашевского НИИ (тогда их «почтовыми ящиками» именовали) Василия Игнатьевича Корнилова.
В 1990-е годы дело было — только СССР рухнул, демократию объявили. Мы с Василием Игнатьевичем жили в центре провинциального городка в стареньком двухэтажном особняке, некогда купеческом, после революции перепланированном и перестроенном под жилье для трудящихся. На каждом этаже выгородили по четыре квартиры. Мы с Василием Игнатьевичем на втором обитали, что называется дверь в дверь.
Лет за 5 до главного события моего повествования приключилась у Василия Игнатьевича в семействе беда. Даже не беда — горе страшное. Жена его молодая, Анюта, погибла. Шла с детской коляской, в которой их
с Васей дочка годовалая посапывала, через дорогу по пешеходному переходу и прямо на зебре была сбита несущейся на сумасшедшей скорости бээмвухой. Коляска с младенцем, по счастью, не пострадала, а вот от Анюты, простите за жуткие подробности, мало что осталось — в закрытом гробу мы ее хоронили.
За рулем бээмвухи оказался, знамо дело, какой-то очень важный для города и области человек — член каких-то комиссий, советов, приближенный местного сенатора, меценат и благотворитель, а по сути хмырь и подонок. Люди, видевшие происшествие, утверждали, что он был в стельку пьян: после наезда на Анюту даже стоять не мог. Но в милиции все эти показания нежелательные подчистили, невозможность стоять доктор объяснил сильнейшим шоком ввиду глубокой душевной травмы,
алкоголя в крови сбившего Анюту не обнаружили, зато через пару дней нашли несколько свидетелей — по совместительству местных пьянчуг. Те хором утверждали, что катила Анюта коляску не по зебре, а метрах в трех от нее. Отсюда вывод: правила нарушали мать с младенцем, а не упившийся упырь.
С Василием Игнатьевичем мы именно в ту пору сблизились, до того лишь здоровались по-соседски да выпивали один раз на банкете по поводу юбилея директора нашего института. Он вообще-то мужик тихий, неприметный, но после смерти жены и всей той дичи, что вокруг трагедии развернулась, переменился — витязь, а не старший научный сотрудник. Нет, мечом он не махал, пламенных речей не произносил, но такая в нем образовалась решимость, такая проявилась сила, что я, как и почти все коллеги, был готов идти за Василием Игнатьевичем, что называется, до победного. Идти и помогать...
Потрепали мы нервы и продажным ментам, и скользким прокурорским. Письма в Кремль писали, да не только в Кремль. Некоторые граждане (не граждане, конечно, а обыватели, мещане тухлые) рвения нашего не понимали и Васю осуждали. Ему же тот упырь 10 тысяч долларов предлагал (бешеные по тем временам деньги), чтобы Василий Игнатьевич бучи не поднимал, а Вася бумажки эти в морду поганую ему швырнул. Ну и нас эти обыватели считали оголтелыми, а нам плевать было — мы своего добились. Не в полной, конечно, мере, но по тем временам и это была победа. Посадили упыря. По мягкой, правда, статье — за непреднамеренное убийство, но все же посадили. Я, если честно, этим горжусь, потому что это и теперь было бы победой, а в 1990-е — годы полного разврата и беззакония — вообще виделось триумфом.
Ну да ладно, хватит «подвиги» свои славить. Тем более что триумф получился со слезами и кровью:
Анюта покоилась на местном кладбище, Василию Игнатьевичу предстояло одному поднимать девочку. Поначалу ему какая-то дальняя родственница помогала, но потом расхворалась и уехала к дочери в Новосибирск. Остались Василий Игнатьевич и Катя — так девочку звали — вдвоем. Василий и здесь молодцом оказался — все для ребенка делал: няню нанял (это при нашей-то тогда нищенской зарплате), с работы сразу домой бежал, кормил дочку, играл с ней, гулял, а когда та засыпала, садился за халтуру. Он тогда наладился курсовики и дипломы всяким нерадивым студентам писать. Из Москвы к нему приезжали — из МГУ, Бауманки. Очередь к Корнилову была, потому что Василий Игнатьевич на совесть все делал: не повторялся, плагиатом не промышлял.
Тем временем Катюша подросла, пошла в садик. Там-то и обратили воспитатели внимание на то, что она малость странная. Хотя у нас каждый странный, кто на общем фоне выделяется. А Катя выделялась: росла она тихой, спокойной, не любила ни с кем разговаривать. Сама в себе.
Я, например, ни разу не слышал от нее ни одного слова. Когда ей чего-то было надо, она подходила к отцу и широко открытыми, ясными глазами смотрела на него снизу вверх. Василий Игнатьевич начинал перечислять ее возможные желания, пока наконец не попадал в точку.
Короче говоря, обследовали Катю по наущению воспиталок из сада всякие разные специалисты. Ничего подозрительного, а уж тем более опасного не нашли. Несколько замедленная реакция... Ну и что с того, она в хоккейные вратари и не метит. Однако через несколько лет — уже перед самой школой — обнаружилась у девочки проблема и правда серьезная. Катя во сне по ночам бродить стала. Сомнамбулизм — так это называется. Один-два раза в месяц ночью поднималась она с постели и выбиралась порой и на лестницу, и даже во двор. И зимой тоже. Представляете?! Мы всем домом это видели. Я сам два раза ее во дворе ночью замечал, выходил звать Василия Игнатьевича. Как она из квартиры за дверь просачивалась, никто понять не мог. Отец дополнительные замки врезал, ключи от них прятал, а девочка во сне все равно их находила! Однажды Василий Игнатьевич в жестянку с гречкой их сунул, жестянку на самую верхнюю полку кухонного шкафа поставил, а дочка во сне ключи и там отыскала, дверь открыла и по снегу в одной ночнушке шастает! Непостижимое явление. Кстати, тут у Катюши наряду с болезнью и дар обнаружился: она не только ключи во сне находила, но и любые иные утерянные предметы наяву. Нужно было только подойти к ней, сказать, что потерялось, и отвести на место, где видел утерянное в последний раз. После этого Катя или находила вещь сразу, если та была рядом, или через день-два, взяв за рукав, вела туда, где она лежала. Мне она нашла зажигалку «Зиппо» — подарок старой знакомой из Москвы. Отвела к помойке, возле которой я третьего дня курил и, видимо, зажигалку обронил. Старику Архипову нашла очки, оброненные во дворе сберкассы, где он пенсию пересчитывал и заначку от своей старухи в носок прятал. Примеров таких было много. Конечно, не все у Катюши получалось. Скажем, когда у директора нашего института самогонный аппарат из сарая на даче сперли, девочка не нашла. Думаю, она попросту не поняла, чего от нее хотят. Аппарат какой-то... Тем не менее находила очень многое. Можно сказать, почти все.
А самый главный случай был с тремя картинами. Катя иногда телевизор смотрела. Вообще-то Василий Игнатьевич это дело не приветствовал, но изредка — что-нибудь сугубо культурное — смотреть дочери все же позволял. И вот шла передача про русских художников. Я ее не видел, Вася тоже — что-то про передвижников. XIX век, короче говоря. Про то, где какие картины, о чем они, кто написал, когда, зачем и почему. И показали картину, а на ней храм, рядом домишки деревянные. Пейзаж. Катя увидела, вскочила (именно вскочила, что при ее общей заторможенности было весьма неожиданно), стала кружить по квартире, потом надолго задумалась — так она всегда делала, когда искала. А через неделю ночью нашли ее на улице. Опять во сне ходила. Стояла она в углу развалин флигеля, что у нас во дворе. Когда Василий Игнатьевич подошел потихоньку, чтобы не напугать, Катюша вовсе и не испугалась. Указала пальчиком вниз и говорит:
—Она здесь, в подвале.
— Кто «она»? — спрашивает Василий Игнатьевич.
— Картинка с той церковкой, которую в телевизоре показывали.
Наутро полезли мы с Васей в подвал того флигеля, и — что вы думаете! — под грязной рогожей в углу нашли кожаный старинный тубус, а в нем три полотна.
Дома рассмотрели находку. На одном холсте действительно церковь, о которой Катя говорила, на втором какой-то мужик бородатый — явно ветхозаветный, на третьем — пейзаж с рекой и барками.
Все полотна по краям неровные, нитки торчат — явно из рам вырезаны. Ломали головы, что с находкой делать? Наконец Василий Игнатьевич решил знакомого художника на помощь призвать — Витю Горелова. Я его тоже знал — пъянь та еще. Прежде ходил к нам денег на выпивку клянчить, потом перестал, к делу пристроился: в городском парке шаржи рисовал. Денег подзаработал, женщину завел, стал гладким, но руки все равно по утрам тряслись.
Явился Витек, осмотрел полотна и говорит: «Ничего особенного, 500 долларов за все — красная цена.
Был такой художник Чистяков Павел Петрович. В Академии художеств в Санкт-Петербурге преподавал. Мужик библейский, скорее всего, его работа. А храм и барки кого-то из учеников. Сказать точнее затруднительно: автографов нет. Дай-ка мне их, Васек, на недельку. Я в Москву их свезу — у меня там эксперт. Раньше в Третьяковке хранителем служил».
Я заметил, как у Горелова руки тряслись, когда он холсты скручивал, Василий Игнатьевич тоже. Но в тот момент мы это отнесли не на счет душевного волнения, а объяснили последствиями очередного крупного возлияния шаржиста.
Тех трех полотен мы больше не видели. Витька через месяц нашли в Москве, в районе Павелецкого вокзала, в совершенно скотском состоянии. Картин при нем не было. Где они, куда он их подевал, почему бомжует — Витек не объяснил. Не мог: он себя-то не признавал. Думается, по башке его сильно приложили. Горелов где-то через год помер, так в себя и не пришел. Шлялся по городу — овощ овощем.
Что это были за картины, мы с Василием Игнатьевичем со временем узнали. Местный краевед помог — Ефим Абрамович Церковер, пенсионер, бывший директор швейного техникума. Он нашел в подшивках местных «Ведомостей» сообщение от 1912 года. Обчистили особняк мануфактур-советника, купца 1-й гильдии Силантьева — тот самый особняк, в котором я и Василий Игнатьевич с Катюшей обитали. Помимо золота и ассигнаций, злодеи прихватили из гостиной три полотна — из рам, стервецы, вырезали. Криминальную заметку сопровождали фотографии и описания похищенных картин. Не соврал Витек Горелов: пьянь пьянью, а в живописи разбирался. Бородатый, правда, не библейским персонажем оказался, а эскизом помянутого Чистякова к картине про подвиг патриарха Гермогена. Два других полотна действительно учениками Павла Петровича были писаны. Барки — художником Грабовским, а храм — Василием Дмитриевичем Поленовым. Последняя картина, как старик Церковер утверждал, бешеных денег стоить должна. Две другие тоже не из дешевых, но Поленову краевед такую цену назначил, что меня аж пот прошиб. Понятно стало, отчего Витюшу в Москве за эти холсты чуть не пришили.
Тут мы с Василием Игнатьевичем бросились отставного директора швейного техникума уговаривать, чтобы он про историю с картинами не трепался. Ведь узнают в милиции — дело пришьют. Мол, почему о кладе не сообщил. Милиция на Васю зуб имела наидлиннющий. Старик пообещал и слово свое, надо сказать, сдержал.
Где те полотна, я и теперь не знаю, хотя время от времени справки в Интернете навожу. Нет, не всплывали. Наверное, где-то в частном собрании, может, и не в России. Теперь уж едва ли когда обнаружатся.
Вы можете спросить, почему Василий Игнатьевич чудесный дар своей дочери для поиска означенных картин не использовал? Тем более что она их однажды уже находила, а потом еще возможность имела рассмотреть во всех подробностях. Отвечу вам на это следующим образом: во-первых, Василий Игнатьевич эти полотна не больно-то стремился найти, он больше о душевном спокойствии ребенка пекся, а во-вторых, чудесный дар Катюши сразу после истории с картинами стал на нет сходить. То ли подросла девочка, то ли еще чего, но обнаруживать пропажи стала все реже и реже. Пару раз еще что-то находила: помню, инвалидную книжку старухи Архиповой в урне возле булочной нашла. Тем дело и закончилось. Зато Катя по ночам бродить перестала да и сама переменилась: обзавелась подружками, веселой сделалась, говорливой. Обычная девочка.
Теперь выросла. Красавица. Замужем. Двое мальчишек у нее — Антип и Архип. Близнецы. Муж строительством занимается. Василий Игнатьевич у зятя в фирме кем-то вроде почетного председателя. А я в Москве
живу у старой знакомой — той, что мне когда-то зажигалку «Зиппо» подарила, которую я у помойки потерял, а Катя нашла. В нашем старом особнячке давно я не был, лет 5, а то и более. Катюха с сыновьями как-то ко мне приезжала: привет от отца привезла, ликера местного брусничного, грибов. Пока близнецы арбуз рубали, мы с их матерью вспомнили былые времена, про дар ее удивительный тоже вспомнили.
— Катюх, — говорю ей, — уж коль приехала, помоги по старой дружбе. Сунул куда-то загранпаспорт. Второй месяц ищу — найти не могу. Ну не идти же новый выправлять.
— Да вы что, дядя Паша, — засмеялась Катя, — я же еще тогда, после картины с храмом, искать разучилась. А теперь совсем растеряшей стала. Что ни день — то ключи от дома, то мобильник, то документы на машину пропадают. Муж злится, как, говорит, можно такой безголовой быть?! А я не понимаю, что со мной. Словно сглазил кто...
— Да брось, — говорю. — Скажешь тоже — сглазил. Все у тебя отлично. Вон какие орлы! Едят, аж за ушами трещит, кровь с молоком. Дети — это, Катюха, главное. А всякие бумажки с печатями — барахло.
Плевать мы на них хотели! Верно я говорю, пацаны? - А они тянут мне в руках мой загранпаспорт.....