Давно люблю романы Набокова. Но они, как и их автор, всегда были для меня каким-то Эверестом: прекрасным, блестящим, совершенным и – абсолютно недосягаемым. Загадочной, холодной и непознаваемой вершиной. Все изменилось после того, как я прочитала автобиографическую книгу Владимира Набокова «Другие берега».
Мы не знаем – стремление к литературному совершенству или желание создать идеальный памятник своему прошлому в любимой до слез России, - но Набоков и в создании своей автобиографии остается оригинальным и не похожим на других. Существует три ее варианта, три отличающиеся друг от друга книги, не считая раннего автобиографического очерка 1936 года на французском языке о детстве и эксцентричной французской няне.
С 1943 по 1950 год Набоков писал и публиковал свои воспоминания отдельными рассказами на английском языке. В 1951 они вышли книгой под заголовком «Убедительное доказательство. Воспоминания». В 1953 году писатель осуществил авторский перевод этой книги на русский язык, но был крайне не удовлетворен результатом, поэтому подверг значительной переделке, и сам считал ее другим произведением.
В 1966 году он переработал и английскую версию, опубликовав ее под заголовком «Свидетельствуй, память. Пересмотренная автобиография». И даже планировал написать вторую часть «Свидетельствуй дальше, память» (с английского «Speak on, Memory» почему-то мне больше нравится перевод «Говори дальше, память»)
Итак, что это за книга?
Она вмещает в себя 40 лет жизни Набокова – от рождения в России до мая 1940 года, когда писатель с семьей отправляется из Европы в Америку. Причем Набоков не был бы Набоковым, если бы это было линейное повествование: родился – учился – женился и т.д. Нет, книга – это действительно свободный полет памяти, поиск ассоциаций и перекличек во времени.
Но центром всего этого потока неизменно остается Россия. Детству и юности в Петербурге и окрестностях (Рождественно, Выра) посвящена бОльшая часть книги. Годам европейской эмиграции – меньшая, но и в этих главах Набоков сосредоточен на прошлом, он практически не пишет о Европе, а пишет, какие вещи из прошлой жизни были в пражской квартирке матери, с кем из соотечественников он встречался в Берлине, какие книги с экслибрисом их личной библиотеки он находил на европейских книжных развалах.
Почему в начале статьи я написала о другом Набокове? Потому, что в этой книге его сердце обнажено до предела. И оно горячее, болящее, тоскующее. Какая нежность в описании дачи в Рождественно! Нежность в каждой строчке о матери, поэтизация деталей быта достигает такой наивысшей степени, что даже рассказ о сборе грибов становится поэмой. Нежность и сыновняя гордость на страницах об отце. Нежность и теплота – в главах о гувернантках и учителях. Нежность и щемящая первая детская влюбленность в воспоминаниях о дочке конюха.
И я думаю: какой парадокс: маленький Володя научился говорить на английском раньше, чем на родном русском, в эмиграции он станет прославленным англоязычным писателем, единственным из русской диаспоры. Но именно Набоков так горячо и неизбывно тосковал о Петербурге, о Рождественно, о Большой Морской и белых ночах.
В своей автобиографии он очень мало пишет о периоде 1917 – 1920 годов, как будто память защитным механизмом закрывает эти страницы, на которых рушится вся жизнь семьи Набоковых. И следующая, остальная жизнь – это как будто уже жизнь не настоящая, а существование - серое и обыденное. Учась в Кембриджском университете, он настолько скучал по русскому языку, что ежедневно читал словарь В.И. Даля.
И еще на примере Набокова прекрасно иллюстрируется тезис о том, что гениальность – это не только дар, но и тяжкий груз, неимоверно осложняющий жизнь его обладателя. Причем ведь писатель был одарен не только в эстетической и лингвистической сферах. Но и в логико-математической: играл в шахматы, писал для журналов шахматные задачи, вообще прекрасно знал математику, в естественно-научной: собирал энтомологическую коллекцию, открыл несколько видов бабочек - они названы в честь своего открывателя. Набоков обладал прекрасными физическими данными: отец еще в детстве научил его приемам бокса, а позже он очень любил футбол и играл за университетскую команду - неожиданно, верно? Кроме того, Набоков обладал редким синестетическим свойством писхики: буквы и звуки имели для него свой цвет:
«Черно-бурую группу составляют: густое, без галльского глянца, А; довольно ровное (по сравнению с рваным R) Р; крепкое каучуковое Г; Ж, отличающееся от французского J, как горький шоколад от молочного; темно-коричневое, отполированное Я, В белесой группе буквы Л, Н, О, X, Э представляют, в этом порядке, довольно бледную диету из вермишели, смоленской каши, миндального молока, сухой булки и шведского хлеба. Группу мутных промежуточных оттенков образуют клистирное Ч, пушисто-сизое Ш и такое же, но с прожелтью, Щ.»
Добавьте ко всему этому аристократический кодекс поведения и понятий о чести, блестящее домашнее, а позже гимназическое образование, воспитание эстетически одаренной матерью (у них и дома, и на даче постоянно бывали ее друзья – художники: Бенуа и другие). Ну и влияние разносторонне образованного отца: профессора, юриста, криминалиста, публициста, политика, прекрасного спортсмена.
Набоков предъявлял высочайшие требования и к себе, и к окружающим. Он не терпел небрежности ни в чем: ни в речи и манерах, ни в костюме, ни в искусстве и литературе. И эти качества, безусловно, отталкивали от него многих, в том числе и коллег-писателей, давали повод считать его высокомерным снобом.
Но повторюсь, что в автобиографической книге «Другие берега» Набоков говорит о самом главном и любимом, поэтому мы видим его открытым и даже беззащитным. И очень русским.
Последнее издание книги В. Набокова «Другие берега» от издательства CORPUS можно посмотреть и приобрести в Читай-городе, на Лабиринте, в Book24
Читали эту книгу В. Набокова? Какой у вас сложился образ писателя после нее?