Глава I

По мутной луже пробежали три пары сапог. Обличённые в серые, пропахшие потом и гарью шинели, солдаты остановились. Их одёжка сливалась с не менее хмурым небом. Облака густели, ели сдерживая слёзы. Деревья качались от возмущения: кроны медленно ходили из стороны в сторону, а гладкие стволы сдерживали буйный ветер, желающий ринуться в бой. Каждый из троицы чувствовал этот ветер, чувствовал как он залетает в сапоги, моросит пятки и медленно поднимается до дрожащих рук. Пальцы всё же спускают курок, а после очередного промаха спускаются к затвору. В это же время ноги перескакивают не аккуратно по лужам и грязи, невольно марая и так потрёпанную шинель, а глаза перебегают, смотря то вперед, то под ноги, то на затвор.

Вот один поприветствовал пулю, и упал поджав ноги, но выряженные как братья близнецы, товарищи не переставали следовать плану. Они остановились, прицелились, выстрелили и стали перебирать ногами дальше. Как только один из них подскользнулся на слое грязи, а второй решил подождать друга, вражеская артиллерия решила сбить их с ног.

Ленз Кальб сразу закрыл глаза. Поняв, что всё ещё жив, Ленз открыл очи. Челюсть была сломана и всё тянулась в низ, к земле, правый глаз выпадал из глазницы, второй был залит кровью, на лбу красовалась пробитая каска, а ещё мягкие и тёплые щёчки согревали ледяную почву. Взяв себя в руки, солдат огляделся, среда оказалась не очень благоприятной: у взгорка каски забивают штыками друг друга, на поле падают на землю шинели, а где-то под бугорками и трупами прячутся крысиные лапки. Однако когда в воздухе поднялись крики с именем кайзера, Ленз поднялся в атаку. До окопов оставалось не много, но даже последние сто метров были кладбищем для солдат. Кальб взял поудобнее винтовку и помчался на врага. Тело его моросило, руки тряслись, а разум велел повернуться назад, но ноги не знали, что такое разум, зато они прекрасно ладили с инстинктом и желанием жить.

Герой перепрыгивал тела убитых, и стремился к вражескому окопу. Пятьдесят метров, двадцать метров, десять метров, пять метров, два метра… Ленз прыгнул в окоп и холодный штык, проткнув грудь безымянного рядового, стал жадно упиваться алой жижей. Не успев утолить жажду, штык вышел из плоти. Моментально руки нацелились, а пальцы на жали курок. Как только второй упал, ноги согнулись в полуприседе, пуля просвистела над головой немца, а ружье по инерции повернулось на косого бельгийца. Неудачный стрелок бросил оружие, но пуля не жалела никого. Бельгийский мундир упал и залил воду кровью, а качественные немецкие сапоги побежали в другую сторону.

Эти окопы были грязнее немецких: по всюду стояла вода и грязь, в лужах плавали плакаты с девушками в лёгких платьицах, а среди грязи валялись крошки от чёрствого хлеба и выкинутые объедки. Убив ещё пару солдат немец заскочил в каморку. Там было темно, и глаза не видели ничего кроме малых очертаний, но эта комнатка была тихим местечком для солдата.

Вмиг зажглась свечка. Деревянный подсвечник держала тонкая рука француза. Глаза Кальба шли снизу вверх: костлявые плечи, длинная белая шея, выпирающий подбородок с лёгкой бородкой, ярко выраженные скулы, орлиный нос, карие испуганные глазки, густые брови, зализанные волосы. Мужчина был одет в белую рубашечку, в сине-голубой английский фрак, а на глазах красовались позолоченные аристократичные очки. Свеча озарила французу грязное лицо: на губах прилипла уже застывшая земля, лоб был изрядно усыпан морщинами, обрубки ушей смотрели в разные стороны, а серо-зелёные глаза смотрели прямо в душу. На лице немца не было не зла, ни добра, ни гнева, ни сожаления, был только приказ. Дрожащая рука уронила, свечу, а пока та падала, а деревянный пол лилась кровь.

Кровь проходила сквозь доски, достигала почвы и медленно впитывалась земляным покровом. Планета страдала. Каждый миг она впитывала кровь сотен солдат и мирных граждан. И это делали не только немцы. Жестоки были все мы.