Чистов Борис Логинович, кавалер ордена Отечественной войны II степени, награжден медалями «За взятие Кенигсберга», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией» и другими (двадцать пять наград, вместе с юбилейными):
- Для меня война закончилась на острове Рюген, там я сделал последний выстрел 5 мая 1945 года. А началась в 1942-ом году, мне 18 лет только исполнилось, и сразу в армию забрали. Я ведь не здешний, не Таштагольский, а Ярославский. Оттуда и пошел служить. Сначала мы в учебную часть попали, под Иваново, там я выучился на пулеметчика. Мне еще бабка рассказывала, что дед мой тоже воевал – болгар от турок освобождал, и был, как она сказала, «пушкарь». Из орудия стрелял, значит, как и я. А на днях предстоит мне отправлять на службу в армию уже своего внука - Алексея Александровича Чистова. Так что военная традиция в нашей семье продолжается.
Ну а тогда, в 1943-ем нас после учебки привезли к Ладожскому озеру и отправили сорок километров пешком идти. А снега-то по колено, кормежка плохая, стали слабнуть, но все же вышли к устью Невы. Ленинград со всех сторон наглухо окружен был. До нашего прихода уже пытались блокаду прорвать, но неудачно. И немцы начали вторым кругом город опоясывать. Там сколько наших погибло, столько и немцев, потери с обеих сторон одинаковые получились.
Уже потом в Таштаголе я встретился с Девятияровым. Он, как оказалось, тоже в прорыве блокады участвовал. Только мы с «малой земли» штурмовали, а он с другой, как тогда называли - со стороны «большой земли». Чудеса разные в жизни случаются. За свою долгую жизнь мне довелось многих людей повстречать, которые в войну жили в тех местах, которые я от немцев освобождал.
А фронтовая дорожка у меня длинная - через Эстонию и Польшу прошел, Кенигсберг штурмовал, обо всем и не расскажешь. И «завоевал» я себе в Великую Отечественную войну шесть ранений. Один из осколков в легком застрял и не просматривался, так я с ним после войны еще много лет в шахте взрывником отработал. Больше тридцати парней взрывному делу обучил. Так вот, после одного из ранений попал я в госпиталь. Был в Ленинграде такой «распредпунк», куда отправляли раненых, больных или вновь прибывших. А оттуда нас уже разбирали кого куда. Меня взяли в артиллерию, в Озерки. Там я и познакомился с Володей Озолиным, который стал мне дорогим другом на долгие годы. В той части все больше пожилые служили, молодых парней мало было, так что мы с Володькой быстро сдружились. Я ведь по натуре своей человек разговорчивый, да еще и с юмором. Вот только плохо, что мягкосердечный очень, жалостливый, никакую животину обидеть не могу. Чужую боль близко к себе принимаю, а это тяжело. Но на войне и в лицо врагов стрелял без сожаления – такая злость была. До сих пор как вспомню детей, которых из Ленинграда в вагонах вывозили, чуть живых, так вся кровь вскипает.
Так и воевали. Двоих на фронте спас – Володю и еще одного парня. В Польше дело было. Володю ранило, он без сознания, а до своих по воде добираться надо - метров триста плыть. Я две двери деревянные связал, темноты дождался, привязал Володю жгутом к этому «плоту». Сам по нос в воде, с одной стороны немцы бьют, с другой - свои. Боялся, что свои же по ошибке и застрелят. Обнаружили нас уже около берега, я крикнул - помогли, вытащили из воды.
Дружбу с Володей мы через всю жизнь пронесли. Переписываемся с ним с того времени, как демобилизовались и по сей день. Правда, сейчас уже второй месяц писем от него нет, беспокоюсь - у него уже четыре инсульта было. Володя - коренной Ленинградец, произошел от латышей. Мать у него умерла при родах, а его на воспитание немец один взял. Зина, жена Володина, умерла уже, а детей у них так и не было. Как он там теперь один? Раньше-то я с семьей в гости к нему ездил. Вместе вспоминали «Невский пятачок», бывали в памятных местах. Может и придет еще от Володи письмо сегодня-завтра. Ведь он – последняя ниточка, связывающая меня с Ленинградом.
«Не падай духом, ведь мы с тобой фронтовики, такого навидались, чего никогда и никому не желаем. Я тебя очень люблю и считаю самым лучшим другом» - так обычно заканчивает все свои письма Борису Логиновичу друг Владимир Михайлович из Санкт-Петербурга.
Никто не забыт
