Вначале ничего не было, ни шагов, ни мыслей. Потому что человек только родился. А человек этот – я, маленький Саша Шевчук. Какие могут быть шаги у маленького человечка, если он ещё ходить не умеет. А тем более, мысли. Начал учиться ходить, как все дети. А мысли, мысли придут потом. То, что я, Саша, Шурик, Шураня – это я понял. Не сразу, но стал понимать и откликаться. Ходить начал, как все дети. Но я этого не помню. Да и кто помнит, как он начал ходить? Да и какие мысли возникали в этой голове в столь раннем возрасте, тоже не помню. Но ходить научился довольно шустро, а потом и бегать. Вот тогда, наверно, стали появляться в голове и мысли. Не эти – «дай», «пить», «хочу». Это ещё не мысли, а простые детские желания. Потом мама и папа стали объяснять, что фамилия у меня – Шевчук, как у папы. А почему? А потому, что такая фамилия была у твоего дедушки Шурки, а ты его внук. Ну, дед и внук, это слишком сложно пока, но всё придёт потом.
А уже кое-что отложилось в голове, в памяти навсегда. Такое сладкое ощущение защищённости и тепла. Меня ведут на прогулку. Папа и мама идут и держат меня за обе руки. Папа за правую, мама за левую. Они понимают, что я ещё маленький ребёнок, у меня маленькие шаги, поэтому придерживают свой ход, идут медленно, чтобы я успевал. Иногда я сам беру своими ручонками их за пальцы и мне уже хорошо. Мои маленькие ноги в сандаликах делают по асфальту «шлёп-шлёп». Мы идём в парк. Когда я устаю, папа берёт меня на руки, и какое-то время я осматриваю землю с высоты отцовского плеча. Красота!!! Держат меня надёжно, видно далеко, и уже не хочется идти самому, а надо, чтобы донесли. Но папа это сразу чувствует и говорит: «Отдохнул, теперь давай ножками, сам, сам!». Идём, впереди показался парк. И тут у меня в голове мысль: «А купят ли мне лимонад?». Мама будто угадывает мою мысль: «Шураня, сейчас придём в парк, покатаемся на маленькой карусели, и будет тебе твой лимонад». Мои шаги сразу становятся увереннее. Ты глянь, и лимонад будет, и даже карусель. Я начинаю потихоньку набирать скорость. Папа и мама посмеиваются: «Ты глянь, дытына прям рвётся вперёд!». Вкус этого лимонада из бумажного стаканчика я помню до сих пор. Правда, напиток назывался «Ситро», но мне всё едино, лишь бы попить эту газировку.
Август месяц. Благословенный щедрый август южной Украины. Я ещё не ходил в школу. По-моему лет пять мне было. Мама послала нас с папой на базар, купить всего. До базара от нашего дома метров пятьсот. Чего там – пересечь по диагонали часть двора, выйти на перекрёсток двух улиц – Груни Романовой и нашей улицы Подлепы, а дальше триста метров до базара. Батя идёт, широко шагая, а рядом, вприпрыжку несусь я. Пришли на базар, купили всё, что мама наказала, у папы руки заняты большими авоськами, и тут он вспоминает: «Сына, а кавун (арбуз) ещё же надо купить!». Подходим к торговому ряду, а там этих кавунов! Боже ж ты мой! Какие ты хочешь, по размеру и окраске. Есть тёмно-зелёные, а есть полосатые – херсонские. Выбирай любой, они копейки стоят. Если я правильно помню, то арбуз в те годы (первая половина шестидесятых) стоил три копейки килограмм, помидоры – пять. Я начинаю присматриваться к самым большим кавунам. И тут мой папенька говорит мне: «Шураня, ты видишь, что у меня обе руки заняты? Поэтому кавун, который выберешь, понесёшь до дому сам! Ты понял?!». Да понял я, понял. И вместо самого большого кавуна, на который нацелился мой жадный глаз, я выбрал немного поменьше. Продавец, здоровенный мужик в соломенной шляпе, взвесил кавун и отдал его мне, предварительно опустив в авоську, которую батя достал из кармана. Мужик с папаней переглянулись, усмехнулись, папа рассчитался, и мы пошли. Сколько там идти до хаты, если считать от прилавка до перекрёстка, потом через двор до подъезда, и на четвёртый этаж? Та всего, ничего. Метров четыреста, а может и чуть больше. Если бы не кавун! Батя идёт медленно, искоса поглядывая на меня. А кавун в сетке, зараза такая, тянет мою руку к земле. Я повесил сетку на плечо, потом перевесил на другое. Шаги мои замедляются. Я тащу сетку уже обеими руками, расставляя широко ноги, кавун болтается посередине. Я его аккуратно ставлю на асфальт, слизываю солёный пот с верхней губы, гляжу на палящее солнце вверху, а мысли в голове одна веселее другой: «Как же я его дотащу, зачем я взял этот здоровенный кавун, надо было взять тот, что рядом лежал, он же намного меньше! Зачем я пожадничал?!». Папа терпеливо стоит рядом и смотрит на меня. «Пап, а катить его к дому нельзя?!». Папа, улыбаясь, говорит: «Катить кавун можно, только домой ты прикатишь шар, полный сладкой розовой водички! Ты этого хочешь?». Когда наш караван таки дополз до подъезда, я уже не хотел никакого кавуна. Мамуля увидела нашу процессию на дорожке к дому, когда выглянула в окно спальни, мигом слетела вниз по лестнице, и к радости соседок, бабулек, сидящих на скамейке, наехала на папу: «Вадим, ты в своём уме?! Дытына ж такый кавун на себе тащит! Ты куды дывывся?!». Папа строго глянул на маму и сказал: «Я его предупредил, сказал, что у меня руки заняты, и сынок наш сам потащит домой, то шо выбрал! Вот он и выбрал. А сейчас он цэй кавун потащит ещё на четвёртый этаж, когда передохнёт!». Мама вздохнула, забрала одну авоську у бати, бабки на скамейке радостно хрюкнули, я передохнул и потащил свою «добычу» на четвёртый этаж. Считая каждую ступеньку, а их девять в каждом лестничном марше, плюс повороты на площадках. С передышками, но дотянул свой кавун до кухни. Мама поставила его под струю холодной воды из-под крана. Зато после обеда, когда приступили к кавуну, папа отдал мне самую смачную сердцевину его, этакий розовый сталактит без единой косточки, при этом приговаривая: «Ешь, сынок, заслужил, только думай вперёд, что ты делаешь, и хватит ли силёнок».
Мама ведёт меня в первый класс моей, ставшей потом для меня родной, средней школы номер 92. Я иду радостно, аж подпрыгиваю от нетерпения. В одной руке букет, в другой новенький школьный портфель, в котором столько интересного. «Букварь», пенал с ручкой и карандашами, тетради. Но мысли мои сейчас об одном: «Какие ребята будут в моём классе, какая моя будущая первая учительница, как я буду там, в этой самой школе?».
А в школе всё было чудесно. Интересно, весело. Дружба с ребятами, общение с ними, с учителями. Годы школьные, чудесные летят незаметно. Вот только что был первый класс, а уже и пятый, и седьмой. Ты растёшь быстро. Вытягиваешься, превращаясь в угловатого подростка. Девочки начинают нравиться. Даже не знаю, что больше нравится – девочки или самолёты. Наверное, всё-таки самолёты.
Мы учились во вторую смену. На улице декабрь, уже темнота за окнами, а нам ещё сидеть на уроках. И тут в классе внезапно погас свет, и в школьном коридоре тоже. А окна класса выходят на футбольное поле, которое позади школы. То есть с улицы в класс не проникает свет от уличных фонарей и соседних домов. Я мгновенно сообразил, что если выключить свет в классе выключателем, то когда его снова дадут, то в классе будет по-прежнему темно, а двери в коридор закрыты плотно, из-под них не должна пробиваться полоска света. Затаив дыхание, тихонько поднялся с парты и бесшумно двинулся к выключателям. Тем более, в классе стоит гомон от переговаривающихся учеников, да время от времени раздаётся строгий голос учительницы: «Сидим тихо! Сейчас свет включат!». Я уже протянул руку в направлении выключателей, но ошибся на какие-то сантиметры. Мне секунды не хватило. А в голове стучала мысль: «Успею, не успею?!». Не успел.
Класс залило ярким светом от шести шаровидных плафонов под потолком. И я стою возле самых выключателей с протянутой к ним рукой. Доли секунды не хватило, чтобы выключить свет. В гомоне класса никто бы не услышал тихих щелчков. Ольга Григорьевна под смех класса внимательно рассматривала меня, стоящего рядом с выключателями. Она сказала, слегка наклонив голову: «Саша, давай дневник, мне давно уже хочется поговорить с твоей мамой, Ольгой Севастьяновной! Накопилось, так сказать!». Вечером пришлось маме объяснять, что там, у Ольги Григорьевны накопилось. А мама, когда вернулась из школы, спросила меня: «Что мне со всеми этими «накоплениями» делать, и долго ли это будет продолжаться?».
Мои шаги глухо отдаются в шелестящей осенней листве, которая мягко шуршит под ногами. Я люблю этот терпковато-горький запах слегка прелых осенних листьев, особенно, когда он смешивается с запахом ароматного дыма от костров, в которых эти листья жгут. На улице уже вечер, в окнах домов давно зажглись огни. А я, шурша листьями, меряю шагами небольшой участок между деревьями двора. А в голове только одна мысль: «Выйдет, не выйдет?!». Я жду девочку, которая обещала мне, что выйдет со мной погулять вечером. Ходил, ходил, но так и не дождался. Может её мама не отпустила, а может сама передумала. Вроде и не вселенская трагедия, но настроение испорчено. Ещё погулял в одиночестве и побрёл домой.
Я всегда буду помнить тот день, когда в конце августа 1976 года уходил из дома. Я уезжал учиться в Кременчугское лётное училище. Мы с мамой уже обо всём переговорили. Она отпускала меня в большую жизнь. Сам собрал небольшой чемодан, мы попрощались с мамой и я пошёл из квартиры. На удивление, внизу у подъезда на лавочках не было ни одной из бабок, соседок. Я шёл по асфальтовой дорожке, что наискосок пересекала часть нашего двора. Шаги мои были легки, как и чемодан в моей руке. А вот мысли. С одной стороны я радовался, что поступил в лётное училище, и сейчас отправляюсь на учёбу туда. А с другой стороны, я понимал, что наступает какой-то важный этап в моей жизни. И вдруг, каким-то ясновидением я понял, что ухожу из своего двора навсегда. Он всегда будет моим, таким, каким я привык его видеть с детства. Но сюда я буду возвращаться только изредка, и на короткий срок. А впереди меня ждёт совсем другая жизнь, пока не ведомая мне. Мои шаги замедлились, я всем сердцем почувствовал мамин взгляд. Остановился, оглянулся, увидел мамин силуэт в окне спальни, помахал рукой, и пошёл на выход со двора, больше не оглядываясь.
Грохот сотни башмаков, так называемых «гадов», отражается от стен домов. Наша рота бежит утренний «кружок» по улицам Кременчуга. Сначала из ворот училища направо, до улицы Красина, потом налево, до набережной Днепра, потом налево по набережной, до ресторана, опять поворот налево по улице Хмельницкого, если не изменяет мне память, такое название носила улица, на которой стоит главный штаб училища, опять поворот налево и строем влетаем на стадион для выполнения утреннего армейского комплекса зарядки. Когда бежишь плотным строем, с голым торсом, прижимаясь друг к другу плечами от утренней прохлады, то мысль только одна: «Шесть часов утра! На хрена и кому это всё надо?! Носимся, как лоси, пугаем грохотом ботинок людей, что ещё спят в своих домах!». Бежишь, и на ходу спишь, просыпаешься только тогда, когда начинаешь энергично выполнять весь комплекс физических упражнений на бодрящей утренней прохладе.
Гул мотора самолёта АН-2 давит в уши, проникает даже через десантный шлем. Самолёт упрямо лезет вверх, набирая высоту. Сейчас залезет на 800 метров, и мне придётся сигать за борт с парашютом. Не только мне, но и ещё девяти таким же «счастливчикам», что захотели стать лётчиками гражданской авиации, будь она неладна. Всё! Загудела сирена, мы встали со своих сидений, выстроились один за другим. Самолёт вышел на курс сброса. Первая пятёрка уже покинула самолёт на первом заходе, теперь наша очередь. Надо сделать всего несколько неимоверно тяжёлых шагов по полу кабины самолёта, который ощутимо покачивается под ногами. Ноги будто налиты свинцом, кажется, они намертво прилипли к полу. Но шаги эти сделать надо, во что бы то ни стало. Особенно последний, за порожек двери самолёта. А мысли?! Какие нафиг мысли? В голове какой-то сумбур и ужас. Ничего сообразить не могу. Кроме одного: «Надо прыгать!!!». Вот он, порожек двери, а за ним пропасть и шум потока воздуха за бортом самолёта. Шаг в пустоту. «Мамочка, роди меня обратно!!!». Полетел вниз. И только, когда купол открылся, наполнился, ты поудобнее уселся в подвесной системе, вот тогда, в абсолютно опустевшую от ужаса голову, начинают возвращаться мысли. Приятные. «Саня, ты посмотри, какая красота вокруг! А воздух какой, дышал бы и не мог надышаться!».
Ночной моросящий дождь уже достал. Мерзкая погода поздней осени в Кременчуге. А ты в карауле. На часах четыре утра. Ты только заступил на пост. Стоим по два часа. На тебе свитер, комбинезон, плащ с капюшоном, на плече «пушка». Ружжо это проклятое. Под ногами чвакает противная влага. Господи, мне тут до смены ещё гулять и гулять в этой темноте. Кажется, на сапоги налипла уже тонна грязи. Спать то, как хочется! И мысли такие, тягучие-тягучие: «Сколько это я шагов сделал за один круг, пока обошёл стоянку вертолётов? А сколько времени это заняло?». Глянул на часы. Круг занял немного времени. Значит, следующий круг буду делать помедленнее. Можно, конечно, присесть на колесо вертолёта. Но на нём долго не усидишь. Оно круглое, скользкое от дождя и задница всё время съезжает. Так можно и плюхнуться в лужу, что собралась на пожухлой траве у вертолёта. И ветерок поднялся. Противная влага с холодом проникает за ворот свитера. Нет, я не буду сидеть, а пойду дальше по периметру стоянки. Сколько там времени прошло? Господи, ещё гулять и гулять на свежем воздухе до одури.
Всего несколько шагов из строя. На груди тяжесть автомата, а в руке развёрнутая папка. «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным Воином…». Я так волновался, чтобы сделать эти несколько шагов, всё чётко прочитать, всё сделать правильно. Присягу дают один раз в жизни. Так сложилось, что я всю жизнь работал в гражданской авиации. Дорос до звания капитан запаса, да так и остался им. А пришёл возраст и в военкомате изменили запись моей военной учётной специальности (ВУС). Как говорит мой друг-однокашник Андрюха Шмаков: «Всё, Саня! Теперь тебя в обоз перевели!».
Годы летели, летели. В длительной командировке идёшь к вертолёту, и уже видеть его не можешь. За календарный месяц, две саннормы, каждая по восемьдесят часов. Доски-мостки через болотце к посадочному щиту, на котором стоит вертолёт, слегка пружинят под ногами. Чего-то я устал за эту неделю полётов. Взлёты-посадки, по семь часов в день. Почти всё время с подвесками, тяжеленными грузами. Подхожу к вертолёту все ближе и ближе, ступил на бетонный щит, осмотрел вертолёт, обойдя вокруг него. Поднялся по шаткому трапу в грузовую кабину. Она гулко отзывается на мои шаги по рифлёному полу. Зашёл в пилотскую кабину, плюхнулся в своё кресло. Сижу, смотрю на пока ещё не ожившие приборы. Мимо меня протиснулся в свою нижнюю кабину впереди штурман, хлопнул меня по правой коленке и с улыбкой сказал: «Сиди, не сиди, а начинать надо, командир!». Ну надо, так надо. Пристёгиваемся, щёлкаем тумблерами, АЗСами (автоматами защиты сети). «Экипаж, проводим тренаж в кабине по особым случаям в полёте! Экипаж, карту перед запуском!». Начинается денёк. Сам себе говоришь: «Саня, не бурчи! Хотел стать лётчиком, командиром? Вот и давай, вкалывай! Можешь вспомнить любимый марш «Всё выше, и выше, и выше…», экипаж, запуск левого двигателя!».
Но самое лучшее ощущение, когда в конце командировки или трудного лётного дня прилетаешь на базу. Зарулили, охладили двигатели, выключились, провели послеполётный разбор, стравили давление в гидросистемах, выключили все тумблеры и АЗСы. Осмотрели внимательно вертолёт после полёта. И медленно, всем экипажем, идём со стоянки к аэровокзалу. Погода отличная, солнышко садиться, лёгкий ветерок обдувает наши лица. А мы идём, почти не разговариваем. Наговорились за день и наслушались эфира. Тишина над аэродромом. Шаги у нас усталые, наработались за день от души. Зато мыслей почти никаких. Идёшь себе, смотришь по сторонам. Небо синее, птички поют, солнышко светит. Чего ещё надо человеку, который хорошо выполнил очень сложную работу? Только отдых.
Когда наша семья переселилась из общежития в квартиру, в которой мы сейчас и живём, то я специально как-то замерил, сколько шагов от порога квартиры до крылечка бокового входа в аэровокзал, где расположен стартовый медпункт. Оказалось, что 998 шагов. Почти тысяча. Так и мерил я эти шаги по пути на работу и с работы. Долгие годы мерил. И пока летал, и когда стал работать на земле. Когда перестал летать, то на работу шёл всегда медленно. Идёшь, смотришь по сторонам, всякие мысли в голову приходят. Иногда весёлые, иногда не очень. Как у всех людей. Вот так ходил, размышлял, а потом решил: «Дай-ка, я всё, что надумал, ну почти всё, запишу на бумаге! Может кто-нибудь и прочитает». Ну что из всего этого получилось и написалось за долгие пятнадцать лет, кто захотел, тот прочитал. Тем более жена всё это выложила на сайте Проза.ру. Вроде нормально получилось. Люди читают, шлют отзывы, где-то критикуют, где-то хвалят. Я этому рад. Значит, не зря я всё это затеял. Тем более, коллеги на работе не раз говорили: «Саня, запиши ты всё это, что нам рассказываешь, на бумаге». Записал. Теперь мои коллеги с работы заказывают мои книги, оба тома, в издательстве, потом приносят мне, чтобы я оставил автограф. Каждый раз, когда я подписываю книги или вижу, как увеличивается число читателей моих, я испытываю странное ощущение. Мне всё не верится, что я всё это написал, а скоро, даст бог, может, получится сделать и третий том моих «Записок» (части 10,11,12 и 13), https://proza.ru/avtor/lokomotiv59 и что кто-то всё это читает. Ощущение такое странное, но чем-то похоже на чувство полёта.
Время от времени в моей памяти выплывают строки из хорошей песни: «Молодость – ты как времени замок. И захочешь, не взломаешь, чтоб взглянуть ещё разок…». Да, вот так. Вроде, не успел и оглянуться, а уже пошёл шестьдесят четвёртый год, как я шагаю по жизни. Долго ли ещё прошагаю, одному Богу известно. Я уже ничего не загадываю. Проснулся утром – спасибо, что ещё один день увижу. Дотянул до вечера – спасибо, боженька, что дал ты мне в жизни ещё один день.
Правда, теперь я уже не хожу на работу. Всё! Полная пенсия. Пора и честь знать. Поработал сам, дай поработать другим. Теперь я уже никуда не тороплюсь. Да уже сильно и не разгонишься. Мыслей то в голове полно, а вот с шагами уже потруднее. Если раньше свои 998 шагов до работы я проходил довольно шустро, то, уже перед самой пенсией, я плёлся с работы совсем не бравым шагом. Смотрел на свой дом и думал: «Интересно, сколько я ещё буду плестись?!». А потом усмехнёшься про себя, и сам себе говоришь: «Не дури, Саня! Дорогу осилит идущий». Вот и осиливаю. А мысли мои всегда при мне. Как сказал Рене Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую!». Я с ним полностью согласен. Я существую. И эти строки тому подтверждение.