ыы

— «Ничего серьезного». Да ваше «ничего серьезного» нужно на могильной плите выгравировать, — съязвил Кобблпот, подтянув на столешницу аптечку.

— Вспомните, когда-то вы говорили, что нам не по пути. И вот мы едим за одним столом, спим под одной крышей. Ох, уж эти повороты судьбы, — мафиози как бы невзначай отмахнулся. — Но ведь я оказался прав.       — Не нарывайся

Это было опаснее, чем залитым кровью и с косой наперевес войти через центральный вход в главное полицейское управление, сообщив, что отрежет голову комиссару. Хотя даже с такой ситуацией наёмник бы справился, чего не мог сказать о своих недвусмысленных порывах относительно мафиози и последствиях, к которым они приведут.

— Каждый день я надеюсь, что окажусь в нужное время в нужном месте и наконец пойму, для чего позволил этому жернову меня перемолоть. Вот что меня действительно волнует, Освальд. Ты не сможешь этого дать. Никто не сможет.

— И как же вы поступите, когда это поймёте, что будете делать дальше?       — Стану свободным от поиска смысла. И умру удовлетворенным не бесполезностью своего существования.       — Это очень странный ответ, Фриц.

Как же он был переломан, обезображен — от человека во Фрице оставалось слишком мало.

Сами глаза нашлись на полке с нижним бельём Табиты, смотря на неё мутными темными радужками с окровавленного шелка трусов.

Бросил? Просто взял и бросил? Предал? Нет, только не Фриц, он бы так не поступил. Или поступил бы? А что он вообще о нём знает? Его бросали многие, с самого детства втираясь в доверие, чтобы затем предать шутки ради.

— Потому что он заигрался во мстителя...

— …С нетерпением жду возможности поработать с вами. И не переживайте, у нас в Аркхэме много программ интенсивного лечения. Я более чем уверен, что мы сможем вас реабилитировать. Освальд осознал всю плачевность своего положения, увидев постояльца соседней камеры с выколотыми его же руками глазами, что повторял, как мантру наставления Стрейнджа — «зла не вижу — зла не творю».

Он лично приехал к Эду только под вечер с настолько шальным выражением глаз, словно вместо кофеина с аспирином закинулся тройной дозой амфетамина.

Следовало разыграть свою самую сильную карту. Своего джокера, что мог принять совершенно любую личину. Ведь самые лучшие лжецы всегда говорят правду, а его правду пока что не знал никто. В Готэме нашлись надежные знакомые, что помогли юноше и со внешностью, и с поддельными документами, потому уже на следующее утро из отражения на Фрица смотрел не лысый отморозок, а скромная темноволосая девушка в надежно закрепленном натуральном парике и неброской одежде.

Вот какая тема тебя прёт, я так и знал, что ты из этих.

Этим аркхэмские застенки запомнились наёмнику сразу — здесь совершенно все были недовольны работой и не лезли в чужие дела.

Под конец первого дня он понимал, почему мертвец пил — не так-то просто оставаться трезвым, когда лучшие годы уходят на никчемный труд и никчемных людей в окружении. Если это — нормальная жизнь, то лучше сразу прострелить себе висок. Как и завещал Тодд, говоря об идеальном преступлении у всех на виду, нужно внедряться, становиться частью системы, своим, одним из тысяч, втискивать эго в чужую неудобную шкуру, расщеплять себя и пересобирать каждый раз заново. Даже если действуешь в логове врага, ежесекундно рискуя, осознанность каждого шага проведёт опытный глаз. Многоликость Фрица и вправду не знала пределов, обратившись вскоре самым беспрецедентным даже со времен «Маньяков» побегом из аркхэмской лечебницы всего одного заключенного — того, в чью ничтожность каждый от психиатра с помощницей до захудалого готэмского бездомного ложно уверовал.