Жили-были Иван да Марья и Емеля да Наталья. Жили не тужили, местами даже дружили, ходили в гости к друг другу.
Только ж оно в жизни как бывает: чужая жена кажется слаще.
А хрен за чужим забором – зеленее.
Или – ядрёнее. Кому как больше нравится. :)
Да оно-то, собственно, так и было.
Иван и Емеля похожи даже чем-то. А вот Марья и Наталья – совсем разные.
Марья – плавная, как пава, белокожая, как лебедь белая, глаза – голубые, как небеса в погоду ясную, руки нежные – обнять готовые, голос журчит как реченька… Пышная, да белотелая.
А Наталья…
Ой, Наталья… Кожа темная – смуглая, почти цыганская. Глазищи – зыркают. Руки вечно заняты чем-то. А голос – резкий, как у боцмана. А сама – худаяааа… Никакой тебе нежности-плавности.
Опять же.
Заехали как-то Емеля и Наталья в гости – ну, как в гости? Мимо ехали, вечерком как-то, да и так по-дружески – по делу исключительно - Емеля завернул к избе Ивановой.
Вышел Иван, а поскольку дело к ужину было, так и пригласил гостей нежданных трапезу с ними разделить.
А там на столе – раздолье. Сковорода чугунная с картошечкой жареной… Только картошка эта почему-то не румяная, а белая. А на вкус и того проще…
Только Емеля от картошки той в восторге. А еще больше тает от близости к богине белотелой. А Марья глаза поволокой запустила…
Наталья глазищами хлопает – кроме картошки этой белотелой, как хозяйка, на столе ничего больше и нету. Только картошка в черной закопченной сковороде. Не, неправда. Хлеб еще был.
Ну ладно. Отпробовали. Емеля настоятельно стал теперь к ним в гости приглашать. Обратно.
Вот через два дня Иван да Марья с ответным визитом и припожаловали.
Емеля гостей встречает, возле Марьи чужой кОханой соками исходит. А Наталья всё носится, ногами-руками без промаха перебирает.
Стол накрытый. Тут тебе и картошечка молодая в свежем укропчике, и курочка румяная сметанкой чесночной прикрылась. Огурчики соленые вперемешку с помидорами, сальцо слезой исходит. И графинчик припотевший.
Емеля пока гостью нежную усаживал, креслице двигал поудобнее, платье батистовое расправлял, чтобы не измялось, над грудью пышной дышал…
Иван начал заботу о хозяйке проявлять, тарелочку поднести, хлебушка порезать. И незаметно туманом от тела ее покрываться… От гладкой смуглой кожи тепло пошло куда-то и упругость взялась местами…
За стол уселись. После второй рюмочки, до верха наполненной, взгляды мужские стали посвободнее. Руки тоже осмелели. Женщины вообще существа на градусы слабые…
Емеля бедро мягкое горячее Марьино под скатертью пробует. А Марья – жена чужая – только глаза скромнее опускает, а грудь вздымает - наоборот.
А Наталья – та, как служанка носится. То подаст, то уберет… Глаза Ивановы за ней не успевают. Руки-то он пока при себе держит. Вздохи только иногда.
А опосля пятой-то не выдержал Емеля, бухнулся в ноги Ивану:
- Отдай мне Марью. Не любишь ты ее. А я без нее уже дышать не могу.
Наталья только глазищами опять сверкнула, глядя как муж её законный ноги чужой жены обнимать готов. И это на глазах у законной жены.
Но блюдо с пирогом и себя в руках пока держит.
Иван замолк, на Марью законную глядючи.
А Марьюшка только томно вздыхает, локон на пышной груди накручивая. Емеля на коленках к ней сблизился, бёдра крутые и то, что чуть повыше – зажал с любовью крепкою.
Иван на Наталью глянул:
- Что делать будем? Порушить такую любовь сердце не позволяет.
А Наталья махнула уже блюдом с пирогом… но сдержалась. Голос только резко проскрипел:
- Ну что ж. Любитесь, коль страсти такие пришли. – и поставив блюдо на стол – от греха, высказалась с усмешкой. – Только я в этом дому останусь. Здесь мной все выращенное. И огород, и хозяйство, и порядок в дому. А ты, не мой теперь любимый, Емеля, можешь идти.
И ушли Емеля с Марьей.
- А можно я тут останусь? – это Иван негромко, робко почти проявился. – У меня ж теперь, считай нету дома своего…
- Ну, поживи…пока. – Наталья от думы своей горючей отвлеклась. – Если помогать мне будешь в работе, то за проживание дорого не возьму.
Время прошло – пролетело.
Емеля всё чаще вздыхает по разносолам Натальиным.
Любовь-страсть поутихла. Потому как на одной картошке бледнопожаренной темпераменту взяться неоткуда. А трудиться для другого пропитания ни он, ни тем более кОханая Марья не привыкли.
А Наталья? Она всё такая же смуглая – с чего ей побелеть? Родилась она такая.
Только оказалось, что от заботы мужской Ивановой она и расцвести может. И голос у нее нежным оказался. И походка – плавная. И руки – нежные. И на этих руках Натальиных младенец как у мадонны улыбается…
Такие вот дела…
НЕ-НЕ, это, конечно, сказка. В жизни такого не бывает...
Или бывает?
